Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

цепляясь за чахлые кустики. Натертая пятка, которою, пока шел по бетонке, удавалось беречь, сразу дала знать о себе острой болью. Аверин стиснул зубы, надеясь дотерпеть до ровного места, но, выбравшись на относительно плоскую, но изрытую кочками поверхность, обнаружил, что идти здесь ничуть не легче. Ноги разъезжались на сырой земле, но он упорно, как заведенный, продолжал, охая от боли, прыгать с кочки на кочку.

Перед очередным прыжком что-то заставило его поднять глаза и вглядеться в туман — впереди, метрах в двух, был обрыв. «Как зверь», — подумал Аверин, дивясь неожиданно прорезавшемуся чутью, и опасливо подошел к краю обрыва. Туман, плавающий внизу, ничем не отличался от того тумана, что был вокруг него, но он, словно ожидая увидеть что-то необычное, смотрел себе под ноги, пока в глазах не появились радужные пятна, похожие на крабов, ползающих в белой мути дна.

Остерегаясь оступиться, Аверин пошел вдоль обрыва. Все чудился какой-то подвох, предчувствие беды не покидало его.

— Безнадежно, безнадежно, безнадежно... — шептал он в такт шагам, будто точно знал, что кем-то за него уже все рассчитано, взвешено, разделено и, сколько ни суетись, невозможно пойти не предопределенной дорогой. Он мог повернуть налево и направо, но крепла в душе уверенность, что, куда, в какую сторону ни пойди, результат все равно будет одинаков.

Он не удивился, когда услышал снизу плеск, — все сходилось, все соответствовало предчувствию. Обрыв кончился. Аверин спустился к самой воде; едва ли не в ботинок ему ткнулась небольшая бурая льдина, отплыла, вертясь, опять вернулась. Аверин, как зачарованный, смотрел на ее эволюции и думал — о чем, он и сам не смог бы определить; что-то важное не давалось ему...

Он ничего не понял , когда под ним обрушилась земля; лишь инстинктивно отбросил, не глядя, пальто и дальше действовал бездумно, как автомат, — наверное, это как раз и помогло ему. Он провалился по пояс, но пробыл в воде всего несколько мгновений, и потому страх пришел, только когда ноги уже ощутили твердую опору. Волоча пальто по грязи, он побежал прочь от коварной воды, будто земля за спиной все рушилась и рушилась.

Очутившись снова на плоской вершине холма, он отдышался, и тут его охватил новый страх — что вода пойдет вокруг холма и отрежет его как на необитаемом острове. Нет, лучше Вохромеев, лучше Семен, Диплодок Иваныч и Еврипид, чем здесь одному, в этом гадком тумане, среди нечетких теней — да, тени опять померещились Аверину.

Он запрыгал туда, где вроде должна была быть дорога, и, по счастью, попал на пологий спуск, приведший его на спасительную бетонку. Вода больше не угрожала ему, отсюда дорога до самых ворот дома-интерната шла на подъем. Он весь промок и хотел лишь одного — поскорее дойти до вохромеевских владений и обсушиться; и плевать на странности тамошних обитателей.

Аверин находился на грани истерики — казалось, каждая клеточка его тела вот-вот начнет пульсировать сама по себе. Ему знакомо было это состояние, он знал, что за ним неминуемо последует упадок сил, но пока, как мог, взвинчивал себя. Он почти бежал, хотя нога горела огнем.

Видимость лучше не стала, но туман раздвигался тем быстрее, чем быстрее он шел; это создавало иллюзию открывающегося пространства. Он не замешкался у возникших из тумана ворот и безошибочно вышел к дому, в котором провел ночь. На дверную ручку была наколота записка; он с трудом разобрал размашистый почерк: «Зампалит ключь взаду льва».

Не давая себе времени задуматься над запиской, Аверин подскочил ко льву и заглянул между ржавыми прутьями, торчащими из разбитого каменного крестца, — связка ключей висела на загнутом крючком штыре. Он рванул ее, ободрал пальцы в кровь и мгновение спустя опять был у двери; перепробовал все семь ключей, бывших в связке, и пошел по второму кругу, уже понимая, что делает бесполезное дело — ни один не лез в замочную скважину. Отчаявшись, Аверин ударил по двери кулаком. В недрах замочной скважины что-то хрустнуло. Ручка медленно перешла из вертикального положения в горизонтальное, и — дверь открылась сама. Как будто кто-то издевался над ним.

Пока он пересекал холл, ему сопутствовала полоска света, но в коридоре было темно, как ночью. Комната сторожа оказалась заперта. Аверин вставил в найденное на ощупь отверстие первый попавшийся ключ из связки; к его удивлению, ключ повернулся как по маслу.

В комнате было душно, пахло кислятиной. Свет сюда проникал через разделенное крестом рамы квадратное оконце размером в половину газетного листа. Аверин повесил на вешалку пальто и пиджак; снял ботинки, перевернул их подошвами вверх, потряс, будто хотел вытряхнуть впитавшуюся влагу, и поставил почему-то на табуретку; пристроил на спинку кровати мокрые носки, утром еще целые, а сейчас с симметричными дырками на пятках; стянул брюки и разложил их на другой спинке штанинами врозь, чтобы скорее просохли.

С минуту он стоял возле кровати в рубашке и при галстуке, но в трусах и босой — было противно касаться голыми ногами вохромеевского одеяла; потом сообразил — бросил поверх одеяла пальто и даже прилег; но тут же вскочил и запер дверь изнутри. Что-то не давало ему покоя, мешало здраво оценить свое положение. Он потоптался на пятачке между столом и вешалкой и снова лег, пытаясь собрать воедино обрывки мыслей. Глаза прошлись по периметру высокого темного потолка, зацепились за пятно в углу, очертаниями напоминающее Евразию, и спустились к столу; отметили, что овощи исчезли; скользнули к двери, остановились на мгновение на чем-то бесформенном за вешалкой и опять вернулись к столу — он был пуст, и все-таки там что-то лежало. Аверин приподнялся на локте и скорее догадался, чем увидел, что это газетная вырезка, которую вчера показывал Вохромеев.

Света не хватало, буквы наползали одна на другую, но он все равно стал читать и почти сразу вспомнил эту историю. Он слышал ее, когда работал в газете, — отмечали чей-то день рождения, пили кубинский ром, тогда всюду почему-то навалом было кубинского рома, и Гаджиев, ну да Гаджиев, рассказал про забытый в излучине реки интернат. И еще жаловался, что редактор запретил писать об этом, боясь задеть не то облздрав, не то облсобес, а какая-то газета из новых ухватилась и только испортила тему; соль ее, вещал Гаджиев, не в судьбе интерната и не в том, что раковая опухоль порой выглядит куда естественнее здоровой ткани, а в том, что мы еще все-таки способны распознавать раковую опухоль — наверное, благодаря каким-то атавизмам души;