Кофе с собой или Свадьба (не)отменяется! - Елена Северная

— К сожалению — да, — глухо проговорил он. — Но это не значит, что мы должны сдаваться!

Разум выхватил слово «мы». Значит, Марк не собирается отказываться от меня, даже по приказу самого императора? Он готов идти против его воли?

— Ты сильная, Тина, — продолжил Марк. — И ты не одна. Вместе мы справимся!

Слова Марка были не просто поддержкой. Они были якорем в этом стремительном водовороте событий. И я поверила ему. Поверила в его «мы»!

Глава 24

— Нет, это что жа он, супостат, удумал, а? — негодовал Митрич, пыхтя как чайник и нарезая круги по кухне.

Мы сидели вчетвером, придавленные гнетущими событиями: Я, Дана, Марго и домовой. Вечер медленно угасал после закрытия кофейни, а мы сидели в ожидании ужина и обсуждали всё произошедшее. Если быть совсем точной, то впятером, так как призрак герцога Залезжского тенью былого величия задумчиво висел в углу над печкой, погружённый в свои мрачные думы.

— Это, значится, не доставайся никому, окромя его венценосной задницы? — продолжал кипятиться дедок, фыркая и ругаясь потихоньку в бороду.

— М-м-м-м, тут, однако, другой орган уместнее, — прозвучал из своего угла холодный голос герцога.

— Да я ему этот орган в узелок завяжу! На бантик! — взъярился Митрич. — Чтобы до конца жизни по лекарям бегал!

— Это не выход, — отчаянно вздохнула Марго. — Дядя всегда добивается своего.

В ответ мы все вздохнули озадаченно. И что делать? Тяжёлая тишина окутала нас плотным одеялом. На кухню незаметно просочились хвостатые обитатели.

— Всё фигня, — глубокомысленно изрекла Мись. — Утро вечера мудренее. Ужинайте — и спать! Завтра, на свежую голову, будем думу думать.

Как всегда, белая пушистая красавица права. Я принюхалась — на плите побулькивала чечевичная похлёбка. Судя по манящему запаху, скоро будет готова. Внезапно Марго пронзительно взвизгнула и вскочила на стул. Я проследила за её перепуганным взглядом, оглянулась сама и обомлела: наш кот Серый с видом заправского повара стоял на столе около плиты, лапой отодвигал крышку на кастрюле, а в зубах у него болталась… мышь… Большая, упитанная, с хвостом и усами! Мгновение, — и она погрузилась в суп!!!

Серый, с достоинством и чувством выполненного долга кормильца семьи, смотрел на нас с гордой снисходительностью. Но постепенно, триумфальное выражение его морды менялось на растерянное.

— Что? — кот на всякий случай отодвинулся на край стола, предчувствуя неминуемую кару, правда, пока не понимал: за что? — У меня лапы чистые! — и продемонстрировал мягкие бархатистые подушечки, а для убедительности лизнул одну из них.

— Ты зачем похлёбку спортил, поганец? — сурово вопросила Дана.

— Что значит «спортил»? — переспросил кот, не отводя глаз от полотенца в её руках. — Так сытнее. Сам ловил! Выбрал, между прочим, молоденькую, свеженькую! У соседей в амбаре на чистом зерне вскормленную!

Из тёмного угла раздалась ехидная усмешка Залезжского:

— Беги, Серый, ох, беги!

Не зря кот столько времени жил и питался самостоятельно: способность к самосохранению у него была взрощена с самого раннего голодного его детства. И теперь эта способность придала Серому ускорение, сравнимое со скоростью файера. Уже в прыжке на люстру, он обиженно завопил:

— Для вас старался, между прочим! Ночей не спал! Сам не ел! Охранял пропитание!

— И к лучшему! — Дана прицелилась для броска тряпкой. — Значит, постолуешься с недельку у соседей! Сгинь, лохматый! Глаза мои, чтоб тебя не видели! Иначе из самого суп сварю!

— Ай! Уй! — орал кот, уворачиваясь от мокрых тряпок на пути к открытой форточке для спасения.

— Ф-ф-фу-у-ух, утомил, паршивец, — Дана села на стул. — И что теперь на ужин? — она с огорчением взирала на кастрюлю, из которой предательски торчал мышиный хвост.

— Ну надо ж такому случиться! — сетовал Митрич и грозил коту кулаком: — Серый, ты, зараза хвостатая, всех голодными оставил!

— Да-а-а, уж, в кофейне все голодные, — ехидно протянул призрак. — Есть тут совершенно нечего! — заключил он с изрядной долей издёвки.

Действительно. Совсем у нас головы забиты.

— Дана! — Я хлопнула в ладоши, привлекая внимание. — Неси «Сытную гадость»! Всем — по «гадости»!

— Мне с сыром! — Оживилась Марго.

— А я с мясом уважаю, — задумчиво пробормотал домовой, всё ещё косясь на притихшего кота.

— А я овощную буду.

— А мне, — начал было Серрый.

— А ты будешь свою мышиную похлёбку! — рявкнул дедок и, счастливый, что кот своё наказание, хоть косвенно, но получил, уселся за стол.

— Белковая пища, она полезнее будет, — выкрутился Серый. — Мясо с чечевицей очень полезно для живота.

— Главное, чтоб не для обоняния, — хмыкнул Залезжский и растаял.

А мы поужинали с аппетитом и разошлись по спальням. Марго забрал Ричи, с которым она связалась по переговорнику после позднего ужина.

Ночь всё плотнее укутывала спящий город, нашептывала разные сны и сердито разгоняла запоздавших гуляк, возвращающихся из кабаков навеселе.

Лишь в окне моей спальни сонно мерцал световой шарик, освещая стопку книг на столе и мою задумчивую тень. Город спал под куполом ночной благодати, а я всё прокручивала в голове произошедшие события. Они выстраивались чередой с антрактами. За два дня столько всего случилось! Я чувствовала себя маленькой песчинкой в водовороте межмировых и государственных баталий. И ещё император с его собственническими амбициями! А я одна! Мне не от кого ждать поддержки, наоборот — это я являюсь единственной опорой для Лины, это от меня зависит, будет ли она ходить или до конца своей жизни будет любоваться миром с инвалидной коляски. До жути захотелось прижаться к кому-нибудь родному, почувствовать хоть каплю его заботы и просто поплакать. Но… роднее стопки книг сейчас ничего не находилось. Сама не заметила, как слёзы, прорвав дамбу многолетней железной выдержки покатились по щекам, и поток всё увеличивался… Откуда их столько? Я не плакала со времени гибели родителей, вот, видать, и накопилось.

Неожиданно мои сотрясающиеся от рыданий плечи кто-то нежно обнял и крепко прижал к тёплой груди. Стало так хорошо, так уютно, что я… разревелась ещё сильнее. И вместе со слезами уходили боль, отчаяние и прочая накопившаяся гадость. С последним всхлипом в моём опустевшем сознании возник вопрос: а чью, собственно, рубашку я так усердно заливала слезами? Подняв голову, утонула в тёмных глазах Марка. Наверное, будь это в какое другое время, я бы возмутилась: как так? Посторонний, можно сказать, мужчина в комнате незамужней девушки ночью?! Это неприлично!!! Только сейчас я лишь ещё раз всхлипнула и подумала, как непривлекательно выгляжу после бурной феерии слёз. А этот полуночный гость только смотрел на меня и улыбался.

— И что у нас с боевым настроением?