Свидетель - Максим Ахмадович Кабир

Главный качает серой тенью, которая у него вместо головы.

— Почему вы сопротивляетесь? Поверьте, вы будете счастливы. Просто внимательно посмотрите на фото.

— Это фото с прошлого дня рождения моей дочери Марши, ей исполнилось восемь лет. Мы подарили ей джемпер и ролики. Я много работаю, я не помню, как приглашал мать, наверное, это сделала Лили. Толстухи — они своенравные, вы разве не замечали?

— На сегодня хватит. Завтра мы посмотрим фотографии со дня рождения Эрла. В его последний день рождения какая была погода, припоминаете?

— Еще бы! Редкий случай, чтобы с неба падал град с голубиное яйцо. Во дворе половина шаров полопалась, а сирень так просто вся осыпалась. А потом был ливень, подтопило подвал, я включал насос…

Главный зовет Верзилу. Тот ждет меня за дверью после каждого сеанса.

— Вместо ужина двойная порция воды. Джейсон, пейте и ни о чем не думайте…

Вечером какая-то женщина кричит: «Это не я, вы врете, вы все врете!» В «пепельнице» нет часов. Но ведь ужин подают не в полдень. Верзила по-прежнему не хочет сбежать в бродячий цирк. А я смотрю в серое ничего за окном и спрашиваю:

— На каком мы этаже?

— Посередине, — отвечает Верзила.

— А конкретно?

— Конкретно посередине.

Карлики — очень сложные люди, особенно волонтеры.

После второго стакана тянет в сон. Я вижу Джуди. Она прикасается ко мне голой грудью, долго рассматривает плешь, хохочет и спрашивает: «Какой же ты мудак, Джексон, неужели ты думал, что с годами полюбишь Лили?» А может, это вовсе не сон. В воду что-то подмешивают. Возможно, это лекарства Генри, которые тот забыл забрать с собой при выписке. «Пепельница» — благотворительное заведение, лекарства Генри вполне сгодятся. И волонтерам здесь не платят, пока наступит ноябрь, банк заберет дом, и я снова буду спать в одной комнате с мертвым вечно живым Майклом.

Главный показывает очередное майское фото. Вот Эрл. Вот моя нелюбимая толстуха, вот любимые дочери от нелюбимой женщины. Погода стояла — загляденье! Мы все в шортах. Меня не видно, но на мне были шорты фирмыAbibas, сшитые коммунистами — родственниками китайцев, работавших на рыбзаводе. Вот я и Лили жарим стейки на совсем новеньком барбекю.

— Вчера вы говорили, что был град размером с голубиное яйцо, — говорит тень Главного, качая ногой: явно нервничает.

— Вы видели когда-нибудь голубиные яйца? Я, например, нет. — Громко смеюсь: такой глупый коп, такой психованный психолог, такой несвятой священник.

— Сколько шаров вы тогда надули для Эрла?

— Шесть шаров, по количеству лет, мы всегда так делали.

— А вас не смущает, что шаров на фото семь? — Тень будто смахивает паутину с лица, и я вижу такие яркие, большие глаза, тонкую переносицу, умный высокий лоб, длинные волосы.

— Нисколько. Математические способности были только у Эрла. А мы с Лили просто просчитались. Но ведь приятно получить лишний шарик, да?..

Я не особо люблю карликов. А карликов с участливыми лицами — тем более. У Верзилы вместо лица — прокисший йогурт, вот как сопереживает.

— Джексон, если будешь цепляться за воспоминания, в будущем тебя ждет шизофрения. А это заболевание не лечится. — Верзила держит меня за руку, сейчас я так хочу назвать его Эрлом.

— Но разве может быть будущее без прошлого? — спрашиваю я.

— Да. И замечательное. Но у тебя еще есть время.

Главный — странный психолог. Психологи учат людей жить с потерей. А тень просит меня забыть, но ведь память — это всё, что у меня осталось. Вот такими мыслями я делюсь с несостоявшимся артистом цирка.

— «Возрождение» может дать будущее, только стерев начисто память. Эх, Джексон, Джексон. Я помогу тебе. Попроси у Главного свое последнее фото, раз уж ты не умеешь считать свечи и шары. Это крайняя мера. Но тебя так ждет мать, а мы не можем вручить ей тебя вот такого.

— Мать? Как она? — Я удивлен, ее ведь всегда больше волновал прах Майкла, чем моя жизнь. — Как она? Держится? Похороны свалились на нее одну.

— И отец. Он кажется мне хорошим малым…

Отлично, вот закончится май, и я наконец-то познакомлюсь со своим непутевым отцом. «Привет, пап, — скажу я, — меня уже поздно учить ходить, подтирать задницу и делиться игрушками, но все-таки здорово, что ты больше не гондон. Я всю жизнь любил Джуди, но у тебя было трое внуков. Может быть, у тебя есть математические способности или ты заикался в детстве?..»

Глоток за глотком. Глоток за глотком. Фото за фото, день рождения Лили, день рождения Кэтти, она родилась на два месяца раньше срока и на сто лет раньше погибла. Но теперь я не хочу потухнуть в пепельнице, возможно, отец сможет меня раскурить. Я возьму его фамилию и перестану быть окурком Данхилл. Завтра — последний день мая, сирень отцвела, голуби вместо яиц снесли град, у меня ни одной царапины, а вокруг огонь. Но меня ждут, нет, меня не вылечили, от таких потерь не лечат, но меня ждут мать и отец. Я буду благодарен Майклу за дурацкое имя, которое путают с фамилией. Его песни будут звучать во мне вечно. Наверное, мать действительно хотела, чтобы я стал юристом.

Я все-таки запомню твое лицо, Главный коп. Вдруг пригодится? Явки, пароли, допросы с пристрастием, мальтийская Руби со скулящим Генри в розовом ошейнике под мышкой, размытые силуэты моих любимых детей, написанные сиреневой акварелью, стройная жена Лили, чужая толстуха Джуди, живой Майкл и мертвый я — на постере. Глоток за глотком. Три стакана подряд.

— Покажите мою последнюю фотографию. — Я просто следую инструкциям самого большого парня в мире. — Это был второй день мая, я курил сам себя, сидя в садике возле еще нераспустившейся сирени, завтра мы должны были поехать на озеро…

Главный протягивает снимок. Очень-очень странный снимок. Мужик в такой же, как у меня, футболке и джинсах, рядом разбитая машина — точь-точь моя ржавая семейная помойка, красное пятно на асфальте, рыдающая толстуха — вылитая Лили, — дети, так похожие на моих Кэтти, Маршу и Эрла, копы, спасатели, медики… Я вглядываюсь, вглядываюсь, вглядываюсь… И вижу.

— Вы все поняли? Вы узнаете этого человека? — Главный тыкает в кровавое пятно на асфальте (я киваю). — Почему же вы не плачете? Надо поплакать, надо, Джексон.

— Так ведь не над чем. Это самый счастливый майский день. Подумаешь, погиб всего-навсего один плешивый придурок, который сбегал сам от себя, забыв о ремне безопасности. Эту машину, мать ее, даже можно починить…

— Вы не хотите оплакать самого