Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

Следующим встал корреспондент «Вечернего колокола». Газета кормилась с руки брянской княгини Одоевской.

— Ваше Высочество, мой вопрос не о механизме реформы, а о доверии к ней. Помещик в Костроме или Ярославле смотрит сейчас этот эфир и думает не о ставках и не о комиссиях, — он говорил вежливо, ровно, глядя мне в переносицу. — Он думает о покойном князе Юсупове. Последний человек, который публично возразил против вашей реформы, мёртв. Помещик подпишет ваш договор, только подпишет он его не потому, что согласен или верит в проводимые реформы, а потому, что боится за жизнь себя и своей семьи. Реформа, построенная на страхе, реформой не является. Это принуждение.

Вопрос был построен грамотно, и я это отметил. Он ни разу не сказал, что Юсупова убил я без причины: запись видело всё Содружество, и спорить с ней стал бы только дурак. Оппонент заявил, что помещик боится за себя и за семью. Обвинения нет, есть некий эфемерный чужой страх, который невозможно полностью опровергнуть или проверить. Зато у зрителя после такой фразы в голове остаётся ровно один подтекст: князь убирает несогласных, а следом и родню, чтобы жаловаться было некому. Из таких формулировок и лепят заголовки, которые потом неделю ходят по Эфирнету.

Отвечать надо было спокойно. Разозлись я, и завтра все запомнят, что на неудобный вопрос «буйный князь» ответил окриком.

— Начну не с Юсупова, а с вашего тезиса, — я подался вперёд. — У любого закона есть последствия для того, кто его не исполняет. Вор боится ареста, убийца — каторги, неплательщик — описи имущества. По-вашему, из этого следует, что всё право Содружества зиждется на страхе, а все законы подлежат отмене? Начнём с воровства и убийства, их ведь тоже не совершают в том числе из страха? — я намеренно довёл пример до абсурда, чтобы показать идиотизм чужого тезиса. — Давно ли вы записались в кружок юных анархистов?..

Брянский журналист слегка пошёл пятнами. Кто-то в зале нервно усмехнулся.

В игру под названием «софистика» могли играть двое.

— Закон, как полагаю, вам известно, является правилом, исполнение которого держава обеспечивает силой. Проще говоря, обещание применить насилие к тому, кто это правило нарушит. Всякий закон угрожает, однако произвол начинается там, где правило известно не всем и применяется выборочно: одного за то же самое карают, другого милуют. Вот это и есть несправедливость, а угроза сама по себе тут ни при чём. Мой указ напечатан, лежит у вас в руках, и срок на его исполнение объявлен заранее. Бояться его нужно ровно в той мере, в какой человек не собирается его исполнять.

Корреспондент открыл рот и не успел возразить, потому что я не дал ему такого шанса, продолжив говорить.

— А теперь покажите мне хоть одного помещика, которого я наказал лишь за идеологические разногласия со мной. Боярин, прости господи, Шубин? Наказан за призывы к свержению власти, и приговор ему выносил суд, а не я. Боярин Насакин? Растлитель детей и клиент дочерней организации Гильдии Целителей. Боярин Кисловский, укравший у княжества сотни тысяч рублей через фиктивных сотрудников в своём Таможенном приказе? Так где те невинно убиенные аристократы, из-за которых остальные аж спать не могут от страха за свою семью?.. Вы их не назовёте, потому что их нет. Зато я могу вспомнить троих ярославских помещиков, которые в ходе пилотной программы по оценке эффективности аренды подали в суд на казну из-за заниженных ставок, установленных государственной комиссией, и оценку в ходе суда пересмотрели в их пользу. Все трое живы, до сих пор владеют землёй и при деньгах, — я обвёл взглядом зал.

Оппонент поняв, что я не собираюсь подыгрывать ему начал судорожно искать контраргумент.

— А если ваш читатель боится, — закончил я, — пусть спросит себя честно, чего именно. Реформы — или того дня, когда выяснится, что работать он не умеет, служить не умеет, хозяйство вести не умеет, и держава прекрасно обходится без него.

«Вечерний колокол» пошёл на второй заход, и на этот раз издалека.

— Последний вопрос, Ваше Высочество. Двадцать три рода и княжества подписали открытое письмо с осуждением ваших действий в Белгороде и вашей реформы. Княгиня Одоевская назвала это защитой сословных прав от произвола. К письму присоединились Их Светлости князья Вадбольский и Долгоруков, а также княгиня Хилкова. Ходят разговоры о торговой блокаде ваших земель. Вы рискуете оказаться в изоляции.

Слово «блокада» повисли над рядами, и зал притих.

— Двадцать три подписанта, — повторил я. — Надо же. Список я, к слову, прочитал целиком, чтение прелюбопытное.

Я хмыкнул и продолжил:

— Княгиня Одоевская называет это защитой сословных прав. Пусть назовёт хоть одно право, которое я отнял у дворянина её княжества. Ни одного, потому что мой указ там не действует и действовать не будет. Пугает их не произвол, а собственные крестьяне, которые завтра узнают о реформе и спросят, почему у соседа за Волгой земля своя, а у них барин и…

Я было хотел сказать, что чьё-то поместье может загореться, но не стал договаривать, чтобы не читать в завтрашней газете, что подрыватель устоев и радикал Платонов призывает к бунту и самосуду над дворянами.

Пришлось на ходу перестраивать мысль.

— Посчитайте ещё раз, кого мой указ трогает. Помещик, который грамотно ведёт хозяйство, титул сохраняет полностью. Служилый дворянин — сохраняет. Теряет его только тот, кто не делает ни того, ни другого. Так что объединяться против меня будут не сословие с сословием, а бездельники с бездельниками, и я хотел бы посмотреть, чем они собираются меня блокировать. Товара у них нет, потому что его производят те, кого мой указ не тронет.

Выдержав короткую паузу, я завершил:

— Что до блокады, мои земли торгуют через Волгу, производят Сумеречную сталь и строят первую в Содружестве железную дорогу. Объявить блокаду легко. Выдержать её тяжелее, особенно когда твои собственные купцы теряют деньги каждый день, пока ты изображаешь принципиальность. Спросите уважаемого Семёна Петровича Рябушкина, долго ли Купеческая гильдия будет готова терпеть убытки ради чужих обид. Ответ вас удивит своей краткостью.

Сорокина подняла руку последней, и спросила достаточно жёстко, что пойдёт мне на пользу. Если фактически подконтрольный мне канал «Содружество-24» будет слишком активно мне подыгрывать, сразу потеряет всю свою эффективность.

— А если дворяне объединятся и откажутся? Не один и не два, а сотни. Что тогда? Будет мятеж?

Зал затих окончательно. Это был