Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

— Слово «мятеж» подразумевает организацию, — я нарочно растягивал паузы между фразами. — Покажите мне пятьдесят дворян, согласных на общий план, единого предводителя и готовых материально спонсировать общее мероприятие такого масштаба, и я скажу, что впечатлён. Привилегированные люди плохо объединяются: каждый из них искренне считает себя главным, и на третьем совещании они переругаются из-за того, чьё имя должно первым стоять на манифесте, обличающем меня с моими реформами. Попробует кто-нибудь всерьёз, на это есть армия, суд и закон. Конфликта я не ищу, но и бегать от него не буду.

Я встал, и зал сорвался. Журналисты кинулись к выходу, к магофонам, к своим редакциям; оператор Суворина уже сворачивал треногу, не глядя, что делают его осветители. Через час это ляжет на каждый экран Содружества, к утру выйдет в каждой газете, а к вечеру — на всех языках Европы.

Пресс-секретарь подошла, когда зал наполовину опустел.

— Хороший ответ про чемодан.

— Ягужинская заготовила, — с улыбкой отмахнулся я.

— Неважно, чей он, — Дарья поправил прядку волос. — Завтра во всех газетах будет чемодан, а не земельный налог. Указ прочтут пятьсот человек, шутку перескажут пять миллионов.

Я подошёл к окну. Снег валил густо и ровно, фонари стояли в жёлтых мутных шарах, с улицы не доносилось ни звука.

Через два месяца начнётся то, что уже не остановить ни мне, ни кому бы то ни было. Тысячи крестьян получат на руки бумагу, где написано, что земля под ними принадлежит им. Кто-то не поверит и придёт переспрашивать, кто-то испугается перспектив, а кто-то обрадуется и натворит того, чего при барине себе не позволил бы. Помещики разделятся: одни уедут, другие подчинятся, третьи попробуют упереться. Будут суды, жалобы, обсчитавшиеся комиссии, споры о меже и компенсации, поджоги по злобе и люди, решившие, что свобода означает разрешение ничего не делать.

Крепостного права в моих землях в новом году больше не будет, и вернуть его не сумеет уже никто.

За окном ударили куранты.

Глава 15

Дела я отменил на всю первую неделю января.

В Приказы ушло моё короткое распоряжение: если не горит и никого не убивают, ждать до седьмого числа. Савва Михайлович забрал у меня папки в первый же вечер, без спора и без напоминаний, и унёс их так далеко, что я не нашёл бы и при всём желании. Искать их, что характерно, я не стал.

Дальше началось то, чего я не позволял себе всю эту зиму. Спал я, пока не высыпался, и будил меня чужой смех за стеной, а не вестовой под дверью. Ел сидя, за столом, а не над бумагами и не в машине. Ни разу не выехал никуда по срочному делу.

Праздновать я хотел со своими. Гвардейцы, что стоят в Угрюме, весь год ходили за мной куда придётся, а живут они семьями, и я позвал эти семьи все разом, с жёнами, с детьми, с тёщами, впрочем, последней возможностью почему-то никто не воспользовался. В общем, со всеми, кто захочет присоединиться. Мажордом выслушал, посчитал что-то в уме и спросил только, сколько застилать гостевых кроватей.

Поместье загудело с первого утра.

По лестницам топотали так, что подрагивали стёкла. Где-то роняли, где-то ревели, через минуту мирились и неслись дальше. В коридоре второго этажа устроили гонки на подносах из кухни, и подносы к вечеру пришлось прятать. Не помогло. Тишины в доме не стало вовсе, и я по ней не скучал.

Захар поначалу ходил по этажам с потерянным лицом человека, у которого отбирают хозяйство, считал разбитое и вслух прикидывал, во что мне это встанет. Позже я застал его в кладовой, где он выдавал двум пацанам мороженую бруснику горстями и объяснял, что за это они больше не лазают на конюшню. Меня он заметил и отсыпать не перестал, косясь нервным глазом. Дети победили его за два дня.

Мишкин первый Новый год прошёл мимо него целиком. Сын спал, ел, требовал своё басовитым криком и на весь этот грохот внимания не обращал вовсе. На улицу его вывозили в коляске, укутанного до бровей. Снеговика, увы, во дворе лепили без него.

Лепил я. Ком катали вчетвером, потом вшестером, потом за него взялась вся малышня разом, ком повело в сторону и развалило, и катать пришлось заново. Егор с Петром Вдовиным, мои ученики, вертелись тут же и распоряжались младшими важно, впервые в жизни получив кого-то в подчинение. Егор требовал, чтобы нижний ком был выше пояса, иначе несолидно. Пётр таскал снег ведром и спорил, что так быстрее.

К середине дня я был в снегу целиком, имея его за воротом, в рукавах и сапогах. Голову снеговику надевали с моих плеч. Я подсаживал одного за другим, и последний, самый мелкий, дотянулся и нахлобучил её сам, чем гордился потом до самого вечера.

Уголь на глаза принесли с кухни, нос выпросили у поварихи. Морковка оказалась гнутая, снеговик вышел с носом набок и разбойничьей рожей, и я счёл, что так даже лучше.

Ярослава стояла в стороне, у крыльца, с коляской, и смотрела на всё это, не вмешиваясь. Улыбалась. Когда я поймал её взгляд и развёл руками, она только качнула головой. Ради одной этой усмешки стоило испортить пальто.

Соратники мои, надо сказать, смотрели по-разному. Федот Бабурин стоял столбом и не мог решить, положено ли ему поучаствовать в веселье. Сигурд ржал в голос, не стесняясь никого, а потом полез лепить сам и оказался в снегу быстрее меня. Василиса вышла на шум, отдала детям орехи в карамели, которые несла кому-то другому, и пошла спасать Сигурда.

Гвардейцы, впрочем, дали мне отыграться иным способом.

Двор за конюшнями утоптали под древнюю забаву — борьбу на поясах. Правила в ней простые: берёшь противника за кушак на спине обеими руками, и до конца схватки рук уже не разжимаешь. Ногами не бьют и подножек не ставят, так что решают мышцы спины, ног и чутьё на тот единственный миг, когда чужой вес пошёл в сторону. Кто первым бросил другого на лопатки, тот и победил.

Соревновались всерьёз, без поддавков, потому что подобного я не терплю ни в чём. Гаврила, Евсей, Михаил и Ярослав вышли на меня по очереди. Евсея я уложил дважды, первую схватку с Гаврилой взял в три приёма, а вторую он отдавать не собирался и уронил меня в сугроб под общий хохот. Третью я