Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

— Да я и так запомнила. — В голосе Нины послышалась улыбка. — Слушай, Ром, у меня к тебе тоже дело есть, но это не по телефону. Увидимся, тогда и поговорим. Ну все, побежала!

И она свернула разговор, явно спеша по своим делам.

Отключившись, я начал размышлять о том, правильно ли вообще поступаю… Хотя нет, поймав себя на этой рефлексии, я сначала подумал, почему вообще этим заморачиваюсь. Странное дело, когда в той жизни сам читал про всех этих попаданцев в юное тело, вполне себе упивался их постельными похождениями и вместе с героями ставил галочки после каждой завоеванной красавицы. Зато как сам попал в такую ситуацию… Ну вот, казалось бы, давай, Гончаров, имеешь полное право ответить взаимностью всем девчонкам, что сами на шею вешаются! Ты больше не уставший мужик за сорок, а без пяти минут восемнадцатилетний парень, и то, что гормоны требуют своего, понятно по всем сопутствующим признакам, так почему бы не разрядиться? Далась тебе эта Кира?

И вот в том-то и дело, что однозначного ответа на этот вопрос не имелось. У меня было стойкое ощущение, будто я предам того Ромку, что сочинял для нее песни и пел перед всем классом, если забуду о Кире. Черт, не на ту профессию я пошел, наверное. Надо было идти в психологи, чтобы разобраться в этой хрени.

Ладно, попробую порассуждать иначе. Вспомнились слова Киры про то, что она идет в кино с Осокиным, и моя реакция на них. Что бы я сам почувствовал, узнав о том, что она пригласила кого-то к себе в комнату? Кого-то настолько же привлекательного, как Нина?

Нину я пригласил, потому что обещал и выдалась возможность сдержать слово. Ну и все. Покажу ей комнату, а дальше не пойду, пока не разберусь. «И разбираться надо быстрее, — подумал я, заметив стройные ножки какой-то студентки в мини-юбке впереди меня, — а то от воздержания у меня и так все мысли только об одном…»

Задумавшись, я свернул к аудитории и заметил идущего навстречу Крылова, только практически столкнувшись с ним нос к носу.

— Гончаров, зайдите ко мне после занятий, — бросил мне куратор, лишь на мгновение сбавив шаг.

— У меня СКБ сразу после пар, Герман Павлович, — растерялся я, но он тут же поправился:

— Тогда после СКБ. Я до шести.

— Буду.

— Ну и ладненько, — кивнул Крылов и на всех парусах двинулся дальше по коридору.

Размышлять, чего хочет от меня куратор, было некогда, и я просто выбросил эту встречу из головы. Впереди маячило еще две пары и только после них долгожданный учебный стенд.

В СКБ пришлось спускаться на лифте, а потом еще плутать по коридорам, прежде чем мы разобрались и постучались в закрытую аудиторию. Внутри Евгений Игоревич Бережной, инженер, парень лет под тридцать в синем халате, как раз прикручивал к стойке учебного стенда площадку под грузы и в ответ на наше появление только кивнул. Стенд был простой: площадка давит на датчик силы, датчик через усилитель выдает напряжение, вольтметр его показывает.

— Евгений Игоревич, у нас с Оболенским вопрос по правилам, — начал я. — Опыт на стенде можно делать вдвоем?

— Измерения можно, в протоколе оба, каждый со своей подписью, — ответил он, не отрываясь от гайки. — А обоснование, расчет и ответы на вопросы у каждого должны быть собственные. Оценивать их я буду по отдельности. Кстати, и место на первый этап не одно, так что шкуру пока не делите. Ну, рассказывайте, Гончаров, что нашли.

Я положил журнал на стол. Пять строк в нем были такие:

'0 мин — 0 Н — 0,1001 В;

1 мин — 10 Н — 0,2009 В;

2 мин — 20 Н — 0,3020 В;

3 мин — 30 Н — 0,4031 В;

4 мин — 40 Н — 0,5039 В'.

А сводная ведомость к ним заканчивалась так: «Чувствительность по результатам калибровки 0,0101 В/Н. Рекомендуется корректировка коэффициента на +1 %».

— Прежняя чувствительность цепи была десять милливольт на ньютон, — сказал я. — По этим пяти точкам в ведомости провели прямую, получили на процент больше и предложили поднять коэффициент. Про время в ведомости ни слова. А в журнале время есть: каждую следующую нагрузку ставили ровно через минуту.

— Минута, — повторил Бережной, забирая журнал. — Ну и что вам в ней не нравится?

— То, что вместе с каждыми десятью ньютонами прибавлялась минута. Если показание у прибора само по себе понемногу ползет, то в наклон этой прямой вошел и уход по времени. Это как весы, у которых стрелка сама ползет, а ты каждую минуту докладываешь по гире. По одной стрелке не поймешь, весы стали чувствительнее или просто ноль уехал.

Я записал на листе: «U = a + kF + dt». И объяснил, что t — это время от первого отсчета, a — показание без груза в начале серии, дальше оно может уйти, k — сколько вольт добавляет каждый ньютон, а d — на сколько показание уходит за минуту само.

— Дальше у Оболенского цифры, — сказал я. — Он обе версии посчитал.

— Две версии, — подхватил Глеб, придвинув раскрытую тетрадь.

Там у него было выписано:

'1) k = 0,0101, d = 0.

2) k = 0,0100, d = 0,001 В/мин. Точка 40 Н, 4 мин: 0,100 + 0,0101·40 = 0,504 и 0,100 + 0,0100·40 + 0,001·4 = 0,504'.

— Первая версия такая, — сказал Глеб. — Чувствительность выросла, ухода нет. Вторая: чувствительность прежняя, а показание уходит на милливольт в минуту. Последняя точка в обеих версиях одна и та же.

— У вас ноль пятьсот четыре, — подчеркнул ногтем последнюю строку журнала Бережной, — а в журнале ноль пять тысяч тридцать девять.

— Так это не подгонка, — обрадовался Глеб. — В журнале она чуть другая, на доли милливольта, но обе версии от нее отстают одинаково. Они друг с другом совпадают, а не с каждой точкой журнала. И так по всем пяти строкам, одни и те же остатки, потому что сила в этом журнале равна десяти на время. Вместо двух слагаемых, kF и dt, получается одно, а из суммы два слагаемых обратно не достанешь. Хоть еще десять точек в том же порядке добавь, они уточнят прямую, а причину не разделят.

— Это и есть первый ответ, — согласился Бережной. — Ведомость не обоснована. А что обосновано?

— Пока ничего, — сказал я. — Мы не знаем, что чувствительность не менялась. Знаем только, что по имеющимся данным этого не доказать. Поэтому нужен другой порядок нагрузок.

— Сначала я бы подержал одну нагрузку и посмотрел, ползет или нет, — вставил Глеб.