Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

— Ну, удачно вам сходить, Кир, — сказал я напоследок.

— Спасибо. Завтра у тебя первый день, не проспи.

* * *

В понедельник без пяти девять я подошел к окошку учебной части. Служащая выдала мне единственное изменение для нашей группы: лекция по анализу сегодня не в той аудитории, что в расписании, а на этаж выше, в большой, потому что нас соединили с соседним потоком. Крылов, наш куратор, к которому я зашел следом, выслушал, кивнул и добавил от себя:

— После приветствия ректора сразу на лекцию, время не тяните. И еще, Гончаров, на неделе будут бумаги по группе, зайдете, когда позову.

У входа в большой зал, где перед приветствием собиралась наша группа, меня перехватила однокурсница Полина Третьякова с пачкой листков.

— Держи, Гончаров, — сказала она, отдав мне верхний. — Список, который ты просил.

— Ага. Народ! — сказал я, повернувшись к своим. — Матан сегодня не в нашей аудитории, а над ней, этажом выше, в большой!

— Тут половины еще нет, Гончаров, — сказала Полина, не повышая голоса. — Напиши листок на ту дверь и второй на доску у деканата, а то будут стоять под старой аудиторией.

— Напишу. Спасибо, Полин, — поблагодарил я, смутившись. Хорошая она была девчонка, незлобивая. Ведь и она, и я понимали, что из Полины староста была бы лучше — во всяком случае, на начальном этапе. Но она не обижалась и подсказывала, и я был ей за это жутко благодарен.

Два листка я написал на страницах из тетради, один приколол на дверь старой аудитории, а второй у деканата, кнопкой из чьего-то оторванного объявления. Полина к тому времени уже разговаривала с кем-то другим.

Первокурсников факультета собрали в большом зале. Ректор, Лев Анатольевич Серебряков, оказался седым человеком с негромким голосом и не сказал он ничего, кроме привычных банальностей.

— Вас приняли не за то, что вы уже знаете, а за то, что вы сможете узнать, — заверил он. — Здесь за вами никто ходить не будет. Не поняли — спрашивайте. Не ответили — спрашивайте еще раз…

Ну, положим, такие слова, я своей группе и сам мог бы сказать. Но от него они звучали так, что несколько десятков человек притихли, и в целом были сказаны не зря. А сразу после его ухода мы, руки в ноги, побежали в верхнюю аудиторию.

Первую лекцию по математическому анализу читал Владимир Матвеевич Беляев, профессор, о чем он сообщил сам и без всякого пафоса. Писал он разборчиво, не торопясь, и вопросы разрешал задавать по ходу.

— Чему равен предел единицы, деленной на эн, когда эн растет? — спросил он у зала.

— Нулю, — сказали с разных мест.

— Верно, нулю. А теперь докажите мне, что нулю.

Стало тихо. Беляев подождал и продолжил:

— Вот вы и увидели разницу. Ответ вы нашли, а доказать не доказали. Учить вас буду второму. Кто скажет, чего не хватает?

Ответ я знал, но мне было интересно, как это принято говорить здесь, поэтому молчал и слушал. Первым руку поднял Глеб Оболенский с первого ряда.

— Надо показать, что какое бы малое положительное число мы ни взяли, найдется номер, начиная с которого все члены меньше этого числа, — сказал он. — Через эпсилон.

— Через эпсилон, — согласился Беляев и спросил фамилию. — Идите к доске, Оболенский, и покажите. А остальные ищите, где он схитрит.

Глеб не схитрил, но сделал, на мой вкус, лишнее: отдельно сослался на то, что у любого числа найдется натуральное побольше. Мне это казалось само собой разумеющимся, а Беляеву, судя по кивку, нет. Вот об этом я бы с Глебом поспорил.

После лекции мы вышли к деканату вместе, и там, на доске, под моим листком про аудиторию, висел новый отпечатанный лист:

«Отбор в студенческое конструкторское бюро. Первый этап. Участникам выдается пакет измерений учебного датчика: журнал калибровки и сводная ведомость. Требуется письменное обоснование проверки: что именно вы будете проверять, каким способом и почему. Предварительный разбор — вторник, после занятий. Окончательный результат — пятница, до девяти утра. Пакет получить у инженера СКБ сегодня до пяти».

Такие задачки в прошлой жизни мне присылали письмом на ноутбук с пометкой «срочно», и радости они не вызывали. А тут висит на кнопке, и я от него отойти не могу.

Глеб дочитал раньше меня и уже улыбался.

— Ты идешь за пакетом? — спросил он.

— Иду.

— Тогда я тебя сделаю, Ром, — пообещал Глеб, поправив очки. — Я такие разборы люблю.

— Попробуй, — ухмыльнулся я.

Мы пошли за ним вдвоем, и я поймал себя на том, что иду быстрее, чем нужно. Просто мне наконец дали настоящую задачу, и руки чесались до нее поскорее добраться.

Глава 19

Третье место

Глеб поймал меня во вторник на перерыве после второй пары, выскочив из-за угла с журналом калибровки в руке, и с ходу спросил:

— Ты до времени докопался, Ром? До того, что нагрузку в журнале прибавляли ровно по минуте?

— Докопался еще вчера вечером, — ответил я. — А ты до чего дошел?

— А я по-другому сделал. Я прежний коэффициент оставил, а к нему добавил уход показания по времени. И все это садится на те же пять точек не хуже, остатки те же самые. Так что одна красивая прямая ничего не доказывает, а в ведомости из нее целый вывод сделали.

— Тогда у нас ничья, Глеб, — сказал я. — Ты показал, что ведомость ничего не доказывает, а я знаю, как проверить прибор. Порядок опыта у меня расписан, вместе с контролем. Хочешь, вместе на стенд? Если правила позволяют.

— Обоснование все равно у каждого свое, — уточнил он, поправив очки. — Так что я тебя и на стенде сделаю.

— Ну-ну, — усмехнулся я, и мы ударили по рукам.

Пока перерыв не кончился, я отошел к высокому окну за лестницей и позвонил Нине Ланской. Ответила она, по всей вероятности, на ходу, потому что голос прорывался сквозь шум.

— Нин, привет, — сказал я. — Помнишь, ты хотела посмотреть, как я устроился? У меня сегодня вроде вечер более-менее освободился, так что могу показать. Сможешь?

На мгновение гомон в трубке стал громче, а потом резко стих, как будто она специально свернула туда, где потише.

— После тренировки только, — прикинула Нина вслух, — как насчет семи? Только скажи, куда прийти, а то я заблужусь.

— Сначала к проходной сектора Б, — предложил я, — все равно пропуск надо оформлять. Потом на двенадцатый этаж — блок тысяча двести тридцать четыре, левая дверь.