Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

— За это его и оставляют.

— А если выяснится, что организация была?

— Тогда появится новое основание. Сейчас у нас чемодан.

Соколов шёл третьим. Его признание называло Котолынова руководителем центра, но вопросник принёс это слово до допроса. Теперь установили две поездки Соколова к Каменеву и записку об изменении ленинградской кадровой линии.

Вышинский предложил немедленно допросить Соколова о визите 30 ноября. Ягода хотел сначала получить экспертизу записки.

— Допрос сейчас, — сказал Орлов. — Записку не показывать. Пусть сам назовёт содержание. Первый вопросник подписывают Вышинский и следователь НКВД. Первый экземпляр остаётся у прокурора.

— Кто ведёт? — спросил Ягода.

— Не Агранов и не Лурье.

Нарком выбрал сотрудника московской группы, который до этого не работал по старой оппозиции. Вышинский добавил своего следователя. Их отправили в соседний корпус с одним вопросником на двоих.

Против Шатского стояла фраза Румянцева: резко говорил о Кирове. В графе действий ничего не было. Орлов заменил «изолировать» на «опросить». Мандельштама включили потому, что его фамилия появилась во втором варианте списка. Источник этой вставки за пять суток не установили. Решение было тем же: не задерживать, проверить, кто добавил.

Каганович провёл ногтем по зачёркнутым словам.

— Утром районы увидят, что половину бывших оппозиционеров даже не вызвали. Они решат, что можно снова собираться.

— Пусть райкомы отвечают за партийную работу. НКВД — за действия, которые может назвать.

— Они назовут, когда будет поздно.

— Письма, встречи и ложь мы не закрываем. Но фамилия Каменева не превращает чай в подготовку выстрела.

Помощник Кагановича у стены переступил с ноги на ногу. Орлов заметил, что серую папку тот держит открытой. Внутри лежал лист с записями телефонных разговоров по Западной области.

— Папку сюда.

Помощник посмотрел на Кагановича. Тот кивнул.

В журнале было пять звонков за 6 и 7 декабря. Два сделал сам помощник, три — секретарь отдела. Они спрашивали, сколько бывших оппозиционеров числится на транспорте и кто из них может быть снят без остановки работы. Один ответ пришёл после смерти Сафронова. В нём местное управление просило считать слесаря задержанным до 03:10, хотя врач установил смерть раньше.

— Вы получили это вчера днём, — сказал Молотов.

— Проверял, — ответил Каганович.

— Кому передали?

— Никому. Сведения неполные.

Орлов положил рядом справку Ягоды, где значились девять задержанных вместо одиннадцати.

— Здесь тоже было неполно. Вы оба оставили по куску у себя.

Ягода сказал, что его справка поступила раньше уточнения. Каганович отодвинул журнал и потребовал разбирать людей, а не его аппарат.

— Твой аппарат уже в списке, — ответил Орлов. — Поэтому и разбираем.

Помощник начал объяснять маршрут чужого доклада. Он получил шестой экземпляр для замечаний, позвонил в Политуправление и сообщил о совещании. Слова «решение принято» не употреблял. Машинистка могла понять его иначе.

— Она записала дословно: «товарищ Каганович просил распространить также на начсостав», — сказал Поскрёбышев.

— Это говорил я, — признал помощник. — Лазарь Моисеевич спросил, почему в проекте нет армии.

— А надпись на полях «распространить также на начсостав» ваша?

— Моя.

— Почему не подписали?

— Я ставил замечание, а не распоряжение.

Каганович забрал у него папку.

— Он выполнял моё поручение.

— Тогда подпись должна быть твоя, — сказал Молотов.

— Я не обязан подписывать каждую помету помощника.

— После этой пометы командира сняли с поезда в Орше.

Каганович хотел ответить, но Орлов потребовал другое: все бумаги, связанные с Карповым и Беляевым. Помощник побледнел. Каганович положил ладонь на внутренний карман кителя.

Ягода следил за этой рукой ещё с коридора.

— Лазарь, — сказал он, — теперь самое время.

Каганович вынул сложенную записку. На сгибе проступила тёмная полоса от карандаша. Поскрёбышев принял её через чистый лист и развернул.

«Карпов. Беляева освободить. Материал в Москву без регистрации».

Внизу стояли инициалы «Л. М.».

— Когда нашли? — спросил Орлов.

— Пятого декабря.

— Где?

— В папке Западной области.

— Почему не передали?

— Потому что это мои инициалы. Я хотел сначала установить, кто ими воспользовался.

— Установили?

— Нет.

— Кому поручили?

Каганович назвал помощника. Тот достал из серой папки перечень сотрудников и командировок. За четыре дня проверили семь Карповых в аппарате и двух курьеров. Настоящий дежурный Карпов из Смольного в перечень не входил: его считали сотрудником НКВД. Неизвестный с временным пропуском оставался без имени.

— Вы знали о записке, когда требовали изоляции бывших оппозиционеров? — спросил Молотов.

— Знал.

— И молчали, что распоряжение Беляеву могло идти из твоей папки.

— Оно не шло из моей папки. Его туда подложили.

— Это должна была проверить прокуратура, — сказал Орлов. — Не твой помощник.

Каганович не спорил. Попросил только записать, что записку обнаружил сам и сохранил подлинник.

— Запишем всё, — ответил Вышинский. — Включая четыре дня хранения без регистрации.

Записку вложили в конверт. На клапане расписались Каганович, его помощник, Вышинский и Поскрёбышев. Ягода поставил подпись пятой и потребовал почерковедческую проверку внутри НКВД.

— Два эксперта, — сказал Орлов. — Один от НКВД, второй от прокуратуры. Образцы и выводы хранятся раздельно.

Помощника Кагановича не арестовали. До утра он оставался в Кремле, сдавал маршруты, журналы и список людей, которым показывал записку. Выяснилось, что не показывал никому: Каганович запретил.

— Значит, проверить Карпова он должен был, не называя причину, — сказал Молотов.

— Иначе тот бы исчез, — ответил Каганович.

— Он и так исчез.

К 2:10 разобрали двадцать четыре ленинградские фамилии. Задержанными оставались Котолынов, Румянцев, Соколов и ещё трое, у которых нашли оружие без разрешения, поддельный пропуск в Смольный и попытку сжечь свежую переписку после вызова. Эти эпизоды проверялись отдельно; ни одного из шести пока не называли участником убийства Кирова.

Пять человек подлежали опросу без задержания. По остальным сохранялось наблюдение либо обычная партийная проверка. Старые покаянные заявления из уголовных материалов убирали, если рядом не было нового действия.

— Ты оставляешь организацию на свободе, — сказал Каганович.

— Я оставляю на свободе людей, которым пока предъявили только старое решение партии.

— А шестерых?

— Оставляю под замком. Назвал причины.

Каганович посмотрел на список и больше к этому разделу не возвращался.

Московский перечень занял два часа. Шестьдесят три фамилии собрали из телефонных книжек, старых протоколов и списков посетителей Каменева. У девятнадцати последняя встреча относилась к 1926–1928 годам. Трое умерли. Один находился за границей. Двух уже исключили из партии и выслали по другим решениям. Против женщины, работавшей переводчицей, написали: «связь через жену Каменева». Вся связь состояла в совместной работе в издательстве.

Орлов вычеркнул её из оперативного перечня. Вышинский настоял, чтобы строку не стирали: рядом поставили «основание отсутствует, проверка прекращена». Так же поступили с умершими и человеком за границей. Иначе утром список можно было перепечатать и снова выдать за новый.

Зиновьева вызвали на десять утра. Арест не санкционировали. Наблюдение