"Фантастика 2026-85". Компиляция. Книги 1-14 - Stonegriffin

– Теперь понятно, почему она такая уродливая. Стоило вложить мастерство. Проционский змееголов испражнился бы более красиво.

– Я в этом сомневаюсь. Равно как и в том, что у тебя получилось бы лучше.

– Сомневаешься? – Тетя Надя оторвала уничижительный взгляд от статуи и перенесла его на дядю Иши. – Что ж, я докажу тебе.

Я подумала, что она и впрямь собирается привезти ему для сравнения какашки проционского змееголова, но тут последовало уточнение:

– Через год я прилечу снова и привезу статую, которую сделаю сама. Тогда и сравним. И если ты признаешь, что моя лучше, то лично уничтожишь свою убогую поделку. При всех.

– Вызов принят.

Она развернулась и пошла обратно к «Отчаянному», я последовала за ней, семеня по древним плитам мертвого города. Неккарята провожали нас, галдя, как птицы:

– Мама! Мама!

Это вышел наш самый короткий визит на неккарскую планету.

– А почему ты всегда так строго разговариваешь с дядей Иши? – спросила я, когда мы взлетали и Мириши поплыла вниз, как раскрашенный мячик.

Тетя Надя посмотрела на меня и не ответила. Ее густое молчание затянуло все пространство между нами. Это было очень странно, потому что она всегда отвечала на мои вопросы. Иногда сурово, иногда непонятно, но отвечала. Так, чтобы полное молчание, – это было впервые. Не дождавшись ответа, я пробормотала:

– Но ведь памятник действительно красивый.

На это она ответила. Сухо, строго, безапелляционно, как щелчок выключателя:

– Недостаточно красивый.

Мы снова прилетели на Мириши через год. Герби вынес на площадь контейнер. Когда-то давным-давно мой отец прятал в нем «замороженного» дядю Иши, а теперь он стал футляром для памятника, созданного тетей Надей. Я сама его пока не видела – она до последнего дня работала над ним в своей каюте, а на мои расспросы отвечала:

– Еще не готово.

Опять все собрались. Маргарита стала совсем взрослой неккаркой, почти копией матери – такая же высокая, строгая, с непроницаемым лицом. Тетя Надя общалась со своими младшими детьми, все так же придирчиво осматривая их, пока Герби устанавливал контейнер. Наконец он открыл его и извлек оттуда небольшую парную статую. Не было театральности, никакого срывания покрова. Он просто извлек скульптуру и поставил на крышку, превратив контейнер в импровизированный постамент.

Я подошла ближе, впиваясь взглядом в статую. Тетя Надя создала памятник в традициях человеческого искусства. Гиперреализм, который так ценится в Федерации, причем доведенный до ошеломляющего совершенства. Мои родители были узнаваемы до малейшей морщинки у глаз отца, до завитка волос на виске матери. Это была филигранная, безупречная работа. Казалось, вот-вот они сойдут с постамента, улыбнутся и обнимут меня. Это, безусловно, впечатляло, но я не была уверена, что статуя тети Нади превосходит ту, что создал дядя Иши.

Все молчали, ожидая его вердикта.

– Твоя получилась действительно лучше, – задумчиво произнес он. – Лучше, чем та моя статуя. Но за это время я сделал новую.

– Показывай, – просто ответила тетя Надя.

Он проводил нас все в то же здание, что и год назад. Но теперь тут были разбросаны на полу осколки камня и инструменты. Тетя Надя презрительно поморщилась, глядя на этот беспорядок, но промолчала. Посередине стояла статуя, накрытая все той же простыней, однако размеры были больше, чем в прошлый раз. Намного больше. Дядя Иши подошел, взялся за край простыни и на несколько секунд замер, словно колеблясь или прислушиваясь к тому, что сокрыто под ней. А затем, тяжело вздохнув, потянул вниз. Завеса спала, и нашему взгляду открылось нечто невероятное.

Две антропоморфные фигуры, лишенные избыточных деталей, были сплетены внизу воедино, как корни одного дерева. Дядя Иши не лепил черты лица – он лепил саму их суть. Это были души моих родителей, высеченные из камня. Вся нежность матери, все спокойное мужество отца оказались заключены в плавных, обтекаемых линиях. Они смотрели друг на друга, и в этом был глубокий смысл: их любовь была миром, целой вселенной, важной частью которой я когда-то являлась. Свет, падая на них, не просто отражался, а жил на поверхности, пульсируя и перетекая по сложнейшему узору, покрывавшему их с головы до ног. Казалось, сама ткань реальности была здесь иной: камень дышал, мерцал и пел тихую, незнакомую песню.

Узор был гипнотическим лабиринтом. Не просто гравировка, а словно Вселенная в миниатюре. Тончайшие линии сплетались в звездные скопления, перетекали в галактические спирали, складывались в математические формулы и фракталы. Это было больше, чем искусство. Это было откровение. Понимание, что жизнь, любовь, потеря – все это части грандиозного, прекрасного замысла, масштабы которого мой ум едва мог охватить.

Я стояла перед лицом абсолютной красоты, и эта красота говорила со мной на языке вечности. Рассказывала о маме и папе так, словно они являлись частью чего-то бесконечно большего и прекрасного. И любовь их была не случайностью, а законом мироздания, таким же непреложным, как те, что движут светилами…

– Что ж, в этот раз ты вложил не только душу, – скупо похвалила тетя Надя.

– Думаю, твоя все равно лучше. Она… – Дядя Иши вдруг сказал какое-то слово на неккарском.

– Говори на нормальном языке! – строго поправила тетя Надя.

– Просто не знаю, как сказать это на русском.

– Если что-то не может быть произнесено на русском, то этого вообще не нужно произносить.

Я испугалась, что они опять начнут спорить и тогда тетя Надя заставит дядю Иши разрушить эту красоту, ведь он уже признал, что ее памятник лучше. И хотя взрослых перебивать нельзя, в тот раз я не выдержала и крикнула:

– Не надо топтать этот памятник! Пусть оба остаются! Это мои родители! Нельзя их топтать!

И мои слова повисли в воздухе, дрожа, как струны, которых коснулись слишком резко. Кажется, тетя Надя была смущена, и это единственный раз, когда я видела ее такой.

– Хорошая идея, – кивнула она, и в голосе ее появилась редкая мягкость. – Светловы сделали для неккарцев больше, чем для кого-либо еще. Здесь действительно должен быть более чем один их памятник.

В итоге творение тети Надя поставили на космодроме, а дядя Иши поместил созданную им статую на той площади, где изначально находился шар, слепленный им в юности и потом растоптанный папой.

Когда мы сидели в рубке «Отчаянного», готовясь к отлету, тетя Надя вдруг сказала:

– Вот почему я строго разговариваю с ним. Потому что только так он может стать лучше.

Я была потрясена. Она все-таки ответила на мой вопрос! С годичной задержкой, но ответила. И я поняла: ее жесткость была странной, колючей заботой, которая заставляла его расти. Тетя Надя знала, что