BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

– Ну, э-э, – запинается Шкура, очи горе, как это с ним бывает всякий раз, когда он пытается замазать какую-нибудь жестокую правду, – похоже, со всей, э-э, деятельностью, что происходила тут в Ботани последние несколько дней, наверное, можно сказать, что у них возникло, э-э, нечто вроде затора. Нехватка соответствующих хранилищ и избыток, э-э, лиц, их требующих. Мало того, раз электроснабжение оказалось настолько ненадежно, возникла нужда в некотором поспешном перемещении, эм-м… – Очи опускаются, поскольку замазка у него кончилась. – По сути, перестали работать холодильники в морге. Поэтому его пришлось перевезти. И они его потеряли.

Минни принимается учащенно дышать, встает и направляется обратно в душевую.

– Исусе, – произносит Тэмми, качая головой. – Его родители, должно быть, ожидают, что им скоро доставят тело, верно?

Ну а Шкура и в лучшие-то времена парняга бледный. Но в этот миг он белеет так, что мог бы стать совсем прозрачным. Из нижней челюсти у него, из плеч и кистей стравливается все напряжение. Руки безвольно повисают вдоль тела. Вполне возможно, что и сама душа его – если поверить в ее существование у Шкуры – вообще покинула его организм.

– Шкура, – произносит Аш, делая маленький, но угрожающий шажок вперед. – Пожалуйста, скажи нам, что ты сообщил родителям Зандера о смерти их сына.

– Это помимо другого их сына, которого они уже потеряли, – добавляет Джулиан.

Губа у Шкуры дрожит.

– Шкура, – говорит Аш. – Какой же ты проебщик. – И он болезненно хохочет и наливает себе бурбона. Однако, беря стакан с кухонного верстака, давится от одного запаха – это его организм по-прежнему бунтует после злоупотреблений минувших выходных.

Тэмми выхватывает стакан у него из пальцев, залпом выпивает, затем проходит мимо Шкуры и забирает у него из липкой руки сотовый телефон. Выносит его на балкон, захлопывает за собой дверь и набирает номер.

* * *

Вечером в четверг, когда прекращается комендантский час, Клио и Фьють объявляют, что назавтра утром поедут поездом в Мельбурн. Клио утверждает, что у нее теперь есть все нужное для того, чтобы начать работу над новым проектом. Будь рядом я, я б тут же унюхал враки за милю – то явно был способ откланяться и избежать горя и потрясений, что, казалось, налипли на «Приемлемых», словно жвачка на подошву. В самом начале Клио просилась на эти гастроли, чтобы оказаться там, где происходит какой-то движ, – а теперь ей отчаянно хотелось удрать от него подальше.

– Я не могу дозвониться до Кайла, – говорит она, грызя ноготь. – Надеюсь, он еще не нашел, кому подсдать. Наверно, просто заберу свое барахло со склада и заявлюсь в дом. – Но тут она вспоминает, что ее барахло на складе – вместе со всем моим барахлом. Клио интересно – с легким стыдом, можно ли ей позаимствовать что-нибудь из моего барахла: я не вполне умер, но ясно же, что ничего из этого мне теперь не понадобится. В прошлом я вносил ее имя в несколько медицинских бланков как контактное лицо на случай разных экстренных происшествий, а по рассуждениям Клио это приравнивается к близкому родству.

Предлог Фьють несколько существенней – она раздобыла себе место помрежа в Новой Виктории на каком-то разрекламированном проекте про «Первый флот»[61]. Вот молодец. Будь я рядом, завидовал бы. Но там, где я сейчас, смысла в этом нет. Здесь не существует ни тревожности из-за статуса, ни тщеславия, ни зависти. Поразительно, как это воздействует на твое мировоззрение.

В пятницу утром девушки складывают сумки и тащатся к двери – и тут к ним пристраиваются тащиться Ладлоу.

– Et tu, Ладлоу? – спрашивает Аш.

Ладлоу мрачно улыбаются.

– Нам бы хотелось быть дома с семьей.

– Я думала, мы из вас подарочный фотоальбом выжмем, – поддразнивает их Тэмми.

– Ох, да еще как выжмете! У нас уже масса отличного материала. И на мельбурнские концерты мы придем. Не волнуйтесь.

– Я и не волнуюсь, – отвечает Тэмми и приникает к ним обняться.

Перед тем как выбраться за брошенные баррикады на потрепанные в боях улицы и дальше к Центральному вокзалу, Ладлоу просят об еще одном снимке: семейном портрете. Или похоронном – при отсутствии похорон. Фотоаппарат свой они пристраивают на кухонный верстак, выставляют таймер и велят всем сгрудиться в амфитеатре.

– Нам улыбаться? – спрашивает Фьють.

– Очевидно, нет, – отвечает Аш.

Щелк-ВСПЫХ. Камера срабатывает, и Ладлоу вечно будут дорожить тем изображением, которое та делает: на одном уровне амфитеатра Эйбел, Эдвина и Минни – аккуратным рядком, напустив на себя лучшие академические выражения лиц. За ними Клио и Фьють висками оперлись на плечи Ладлоу, а Ладлоу улыбаются, не разжимая рта, вопреки предупреждению Аша. Прямо перед съемкой Шкура задрал на себе подол рубашки (на удивление лепной у него брюшной пресс – кубики грубой, исчирканной лазером плоти), чтобы вытереть себе лицо, поэтому теперь нависает позади, весь бледный, сухой и широкоглазый, а на его одежде выделяются несуразные пятна пота. Тэмми и Данте присели на корточки на другой лесенке, высунув языки, сложив из пальцев козу, пытаясь олицетворять собой некую рок-н-ролльную парадигму, утраченную много десятков лет назад. А с правой стороны фотографии – Джулиан и Аш с их хорошо отрепетированными для рекламных фотографий лицами: они раньше отрабатывали их друг на друге в полуподвале у родителей Аша, их они по сто раз за вечер натягивали на себя как для поклонников, так и для фотографов. Выражения эти – бесстрастные ухмылки, расслабленные и учтивые, но там было и кое-что еще: ни тот, ни другой не могли бы сказать, кто сделал первое движение, но как только огонек на фотоаппарате Ладлоу замигал чаще и чаще, а зеркало напряглось, готовое к вспышке, Аш и Джулиан оба подняли по руке, и руки эти сплелись и легли обоим на плечи.

Много месяцев спустя, разглядывая этот снимок в тысячный раз, Ладлоу обратят внимание, что за всей группой в проеме открытой двери спальни можно различить очертания застегнутого гитарного кофра Зандера.

* * *

Через секунду после фотовспышки Джулиан хватает свою сумку и направляется вниз. Ему всекогда недоставало терпения или таланта для прощаний. Он шагает прямо в глубину гастрольного автобуса, швыряет подушку и натягивает наушники – и ждет, когда загрузится его старенький плеер mp3. Первое в очереди – колумбийская народная песня, которую он услышал и загрузил себе, пока был не здесь. Кто-то сказал ему, что это детская песня, и называется она «El Puente está Quebrado». Звучала она так:

Наш мостик поломался

Как