Бабочка на золотой шпильке - Алексей Котейко

– А ты – моя.

* * *

Судьба подарила мастеру Томасу три месяца и двенадцать дней. Его не стало в начале сентября, когда над Лайонгейт уже начали появляться первые осенние туманы, а сам старый часовщик недели две как ограничивался лишь редким покашливанием, будто, наконец, пошёл на поправку. Господин Авенс скончался мирно, во сне, но горе Николь, Лайоша и всех, кто знал мастера Томаса, не стало от этого легче.

В гроб, собранный дядюшкой Луи, госпожа Шандор опустила свои бронзовые браслеты. Затем обернулась к внимательно наблюдавшему за женой сыщику и пояснила:

– Мне хочется, чтобы они были с ним. Шпильку я вижу только дважды в день, а браслеты всегда перед глазами, это больнее.

Часовщика похоронили рядом с женой, на старом кладбище между Овражками и рекой, где ещё во времена первой крепости находили свой последний покой небогатые горожане. Лайош как только мог старался облегчить для Николь тяжесть утраты, и временами казалось, что это ему удаётся. Долгие осенние вечера, если только сыщик не задерживался на работе, они проводили в маленькой гостиной на новом диванчике – его купили сразу после свадьбы, и мастер Томас любил отдыхать здесь, наблюдая из окна за прохожими.

Обнявшись и укутавшись в клетчатый муримурский плед, супруги Шандор большую часть времени молчали и смотрели в огонь. Лайош чувствовал, как в такие минуты немного успокаивается, затихает страдающая душа жены; как отступает сковавшая Николь тоска. Он пытался – хотя прежде никогда такого не делал – применить свой дар «наоборот»: прогнать горе, терзающее любимую. Но печаль, поселившаяся в маленьком доме, отступала лишь на время, и никогда не уходила совсем. И только после новогодних праздников, когда злые шторма запорошили город пушистым снегом, горе, кажется, выпило себя до донца.

Николь начала оживать, чаще улыбаться. Вечера теперь проходили в тихих неспешных разговорах обо всём, что приходило им на ум. Супруги Шандор перебирали воспоминания детства, и счастливые минуты из прошлого словно по капле прибавляли обоим сил, закрепляя начавшееся восстановление. Когда первые мартовские оттепели тронули городские улицы, и остались позади полгода траура, Николь как-то вечером заявила мужу, что хочет ребёнка.

* * *

– Лайош! Открой немедленно!

Дверь затряслась под ударами – похоже, кроме кулаков снаружи по ней били ещё и ботинками. Человек с небритой бородой, взлохмаченный, с мутными от похмелья глазами, покачиваясь, протащился через маленькую гостиную и отодвинул засов.

– Твою ж за ногу…

Абекуа, войдя в дом, поморщился от кислого спиртового запаха. Равири, следовавший за другом, печально вздохнул.

– Доб-бро п-пожаловать, – запинаясь, пробормотал Шандор, и тяжело рухнул в кресло.

Николь умерла в начале апреля – ушла тихо и мирно, во сне, как и её отец. Доктор Герш по просьбе Ла-Киша провёл необходимое освидетельствование, но озвучить результаты ни он, ни сюретер сыщику не решились: оказалось, что госпожа Шандор была беременна. Правда, сам Лайош, похоже, знал об этом, потому что заказал на могилу жены надгробие с изображением двух бабочек, большой – и маленькой.

Потеря будто выдернула из мужчины всё живое. Он ходил, говорил, решал вопросы с похоронами, и даже порывался, спустя неделю, вернуться к работе – но делал всё это машинально. Абекуа и Равири настояли, чтобы их друг немного передохнул и пришёл в себя, и вот теперь пожинали плоды своей заботы.

– Позволь, – Те Каеа оттянул веки, заглянул в глаза сыщику, потом взял его руку в свои и принялся считать пульс. – Сколько ты уже пьёшь?

– С т-тех п-пор, – Лайош икнул, прикрыл рот свободной рукой и, пожевав губами, продолжил, – как уш-шёл в отп-пуск.

– Ясно, – драконид огляделся, прошёл к столу и взял стакан. Осмотрел его, нюхнул, поморщился и, отставив, взял другой. Тоже тщательно осмотрел, обнюхал и принялся готовить какое-то снадобье.

– Послушай, дружище, – осторожно начал Абекуа. – Мы уважаем твоё горе. Мы разделяем его. Николь была чудесной женщиной. Но скажи, неужели она хотела бы, чтобы ты закончил вот так?

Шандор безразлично передёрнул плечами, пытаясь сфокусировать взгляд на стакане, с которым возился Равири.

– Ты же понимаешь, что это уже за гранью, – увещевал его муримур. – Хочешь допиться до горячки? Или упиться насмерть?

– Револьвер, – Лайош почти прорычал обе «р», – ты у меня от… отоб-брал.

– И не отдам. Пока не придёшь в себя.

– Выпей, – Те Каеа протянул сыщику стакан.

– Ваш-ше зд-доровье! – провозгласил Шандор, залпом опрокидывая в себя содержимое. Громко рыгнул и вдруг зашёлся надсадным кашлем.

– Ничего-ничего, – спокойно прокомментировал это драконид, усаживаясь во второе кресло. Вути остался стоять, облокотившись об стол.

Сыщик упал на колени и его вырвало. Абекуа неуверенно посмотрел на Равири, словно спрашивая, не нужно ли помочь.

– Потом приберём, – решил драконид. – От этого тут не грязнее.

Он достал из внутреннего кармана флакон с притёртой пробкой, открыл его и высыпал себе на ладонь горсть жёлтых шариков. Шагнул к Лайошу и силой запихал шарики тому в рот.

– Жуй. Хорошенько прожуй.

Шандор принялся послушно жевать. Взгляд с каждым движением челюстей становился всё более осмысленным, из рук уходила мелкая дрожь. Проглотив лекарство Те Каеа, Лайош, слегка пошатываясь, поднялся на ноги, и вновь сел в кресло. Опустив локти на колени и подперев ладонями виски, сыщик замер, тупо глядя перед собой.

– Не мне тебя учить, что наши утраты навсегда оставляют след, и эта боль не уйдёт до конца, только приглушится, – мягко, но настойчиво, заговорил Равири. – Но ты должен жить дальше. Абекуа уже всё сказал: Николь не хотела бы, чтобы ты закончил вот так. И если этот аргумент тебя не убеждает, позволь напомнить, что в этот самый дом ты когда-то пришёл, чтобы помочь. Думаю, она полюбила тебя в том числе и за это – за готовность помочь тому, кто не может, в общем-то, предложить ничего взамен. Сколько я тебя знаю, ты всегда был таким.

– Я всё думаю – почему? – Шандор говорил вполне отчётливо и трезво, хотя голос его, севший после долгих дней наедине с бутылкой, звучал чуть глуше, чем обычно. – В чём тут смысл? В чём провидение, вселенская мудрость? Справедливость? Почему именно она должна была умереть, и именно сейчас?

– Если ты ищешь справедливости, тут её нет, – хмуро заметил Вути. – Но, может, тебе для того и дан твой дар, чтобы добавить хоть немного этой самой справедливости в жизнь других?

* * *

Как и год тому назад, город жил предвкушением карнавала, готовясь к празднованию дня рождения монарха. Сторож старого кладбища уже собирался запереть ворота, когда из остановившегося кэба вышел мужчина