Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

двух листах фильтровальной бумаги и оставил сохнуть. Чулан хорошо проветривался через оконце, и к утру спирт должен был полностью испариться. Торопить сушку нагреванием нельзя — при нагревании кристаллы могут частично разложиться, а мне нужен чистый, стабильный продукт.

На следующее утро я снял с бумаги сухие кристаллы — невесомые темно-зеленые чешуйки с золотистым блеском. Растер несколько штук. Порошок был однородный, мелкий, без посторонних вкраплений. Пальцы тут же окрасились в стойкий изумрудный цвет, который толком не отмывался ни водой, ни мылом, ни даже спиртом.

Теперь — самый ответственный этап. Сами по себе кристаллы — не лекарство. Порошком рану не обработаешь. Мне нужен раствор строго определенной концентрации. Слишком слабый — не даст антисептического эффекта. Слишком крепкий — сожжет ткани. Химический ожог от концентрированного бриллиантового зеленого — штука серьезная, по последствиям сопоставимая с ожогом кислотой.

Я поставил весы на стол и принялся за расчет. Для двухпроцентного раствора мне нужно два грамма чистого порошка на сто миллилитров растворителя. Растворитель — спирт, разведенный до шестидесяти градусов крепости. Не чистый — чистый спирт слишком быстро испаряется с кожи и не успевает обеззаразить рану как следует. Шестидесятипроцентный держится дольше, проникает глубже и при этом не сушит ткани до некроза.

Я отмерил дистиллированную воду и спирт, смешал в нужной пропорции. Потом взвесил порошок на аптекарских весах — ровно два грамма, чашечка замерла в равновесии. Ссыпал в чистую склянку, залил спиртовым раствором. Порошок растворился мгновенно — очищенный бриллиантовый зеленый расходится в спирте без нагрева, без остатка. Жидкость в склянке стала густо-зеленой, прозрачной на просвет, без мути и взвеси.

Я заткнул склянку пробкой, наклеил полоску пластыря и написал карандашом: «Viride nitens, sol. spirit. 2%». На секунду задумался и приписал дату.

Потом приготовил еще три склянки. Итого — четыре флакона по сто миллилитров. Этого хватит надолго. Расход у двухпроцентного раствора небольшой: несколько капель на рану, тонким слоем по краям. Антисептик работает на поверхности, глубоко лить его не нужно и вредно.

Я выставил склянки в ряд на полке и посмотрел на них. Ничего особенного на вид. Но это был антисептик, которого не существовало ни в одной аптеке Петербурга. Все здешние антисептические средства — карболка, сулема, йодная настойка — либо ядовиты в рабочих концентрациях, либо просто «жгут» ткани. Бриллиантовый зеленый — другое дело. Сильнейший антисептик при минимальной токсичности, не всасывается в кровь, не вызывает отравлений. И стоит копейки.

Я вымыл колбу и воронку, протер весы, убрал горелку. Выбросил использованные фильтры, слил растворы. Закрыл оконце и дверь чулана.

Потом вышел из квартиры и запер дверь на ключ. На лестнице столкнулся с Графиней.

— Вадим Александрович, — сказала она. — К вам опять приходили. Какая-то женщина, вроде с Лиговки. Я сказала — доктора нет.

— Правильно сказали, — вздохнув, ответил я.

* * *

Глава 21

* * *

…Азеф пришел первым. Он снял пальто, аккуратно повесил его на крючок и прошел в комнату, не зажигая верхнего света. Керосиновая лампа на столике давала достаточно. Он налил себе коньяку, сел в кресло и стал ждать, положив на колени толстые короткие пальцы.

Куратор появился через двадцать минут. Войдя, он плотнее задернул портьеру плотнее и только после этого поздоровался.

— Добрый вечер, Евгений Филиппович.

Азеф кивнул и указал на второй бокал. Куратор сел напротив, но к коньяку не притронулся.

— У меня мало времени, — сказал он. — Что срочного?

Азеф помолчал. Он всегда выдерживал паузу перед тем, как заговорить о серьезных вещах.

— Слетов, — сказал он наконец.

Куратор коротко кивнул.

— Что с ним?

— Он становится опасен. Для всех.

— В каком смысле?

Азеф поднял бокал, посмотрел коньяк на свет лампы и сделал маленький глоток.

— Пару дней назад в абсолютно неадекватном состоянии он пришел ко мне ночью и потребовал немедленно расширить список целей. Убивать чуть ли не каждого околоточного надзирателя. Я спросил, где он предлагает взять столько людей и столько динамита. Он ответил, что динамита не нужно — достаточно револьвера и решимости. Именно. Стрелять во всякого, кто носит мундир. Он называет это «перманентным давлением».

Куратор потер переносицу.

— Он всегда был странным.

— Он регулярно употребляет кокаин. Слетов подозревает всех. У него мания преследования.

— Вы полагаете, что Слетова необходимо арестовать?

Азеф не стал разыгрывать колебания.

— Да. И чем быстрее, тем лучше.

— Мы подумаем над этим.

Азеф кивнул.

— Наши обнаружили наружное наблюдение. На явочной квартире на Забалканском и у типографии на Васильевском.

Куратор поднял голову.

— Когда?

— Вроде бы совсем недавно. Точно сказать не могу. Уверенности ни у кого нет, но тем не менее.

— Еще что-нибудь есть? — спросил куратор.

— Нет, на сегодня все.

Куратор поднялся, застегнул пальто, надел шляпу и попрощался.

Его шаги простучали по лестнице и стихли.

Азеф остался один. Он подошел к окну и чуть отодвинул край портьеры. Внизу, на тротуаре, куратор уже садился в поджидавшую его пролетку. Лошадь тронулась, экипаж растворился в сыром октябрьском сумраке. Азеф отпустил портьеру.

* * *

…Зелёнка поначалу вызвала бунт.

Первым возмутился Федор, здоровенный грузчик с Гутуевского острова. Рассечение над бровью было неглубоким, но кровило обильно, заливая левый глаз.

— Это что за дрянь? — испугался он, увидев, как я макаю ватный тампон в склянку с ярко-изумрудной жидкостью.

— Антисептическое средство. Обеззараживает рану и предохраняет от нагноения.

— Не буду я этим мазаться! — Федор мотнул головой так. — Меня ж на улице засмеют. Зелёная морда — как леший из балагана.

— Садись, — я сказал это таким тоном, что грузчик осёкся. — Рассечение кровит. Я сейчас стяну края пластырем и обработаю. Если не сделать — через два дня будешь ходить с гнойником размером с грецкий орех. Видел таких?

— Видел, — нехотя признал Федор.

— Тогда сиди и не дёргайся.

Он замер. Шипел сквозь зубы, когда спиртовой раствор зеленки коснулся края раны, но терпел. Вышел из моей каморки с ярко-зелёной полосой над бровью и чёрным от злости лицом.

Следующий боец, коренастый финн по прозвищу Репа, попытался стереть зелёнку рукавом ещё до того, как я закончил перевязку.

— Не трогай, — я перехватил его руку. — Средство должно оставаться на коже. Оно действует долго, не даёт заразе попасть в рану. Смоешь — считай, я зря работал.

— А