Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

— Нет.

— Хорошо. — Она села в другое кресло, поджав ноги. — Расскажите мне что-нибудь. Вы были так немногословны. Медик, который дерётся. Я весь вечер думала об этом.

— Что именно вы хотите знать?

— Всё. Как вы здесь оказались. Почему лечите бандитов в портовом складе, а не работаете в больнице. Почему дрались с тем ужасным человеком. Я люблю истории, Вадим Александрович. Особенно странные.

Я отпил чай.

— История простая. Работал у частного доктора. Доктор оказался мерзавцем. Я не стал молчать, и он меня уволил. После этого, скажем так, мне перекрыли дорогу в официальную медицину. Ни больницы, ни курсы, ни экзамены. Подпольные бои — сейчас единственное место, где мои навыки кому-то нужны.

Фамилию доктора я называть не стал от греха подальше. Извекова, такое впечатление, знает почти весь город.

— И вы смирились?

— Нет. Но пока у меня нет другого выхода.

Она долго смотрела на меня, не отводя глаз. Потом поставила чашку на стол, встала и подошла ко мне.

— Вы интересный человек, Вадим Александрович.

Она наклонилась и поцеловала меня. Губы тёплые, мягкие.

Коньяк так и остался нетронутым.

Потом мы лежали в темноте. Свет с Исаакиевской площади пробивался сквозь портьеры и расчерчивал потолок бледными полосами. Лиза лежала на боку, подложив руку под щёку, и смотрела на меня.

— У тебя руки зелёные, — сказала она.

Я посмотрел на свои ладони. Действительно — кончики пальцев и тыльная сторона правой руки были немного покрыты пятнами зеленки, которые не отмылись до конца.

— Профессиональное, — сказал я. — Мажу людей лекарством, и оно попадает на руки.

Она рассмеялась и прижалась лбом к моему плечу.

Я уехал из «Англетера» около четырех часов ночи. Швейцар, дремавший за стойкой, проводил меня сонным кивком. На улице было пусто, холодно и сыро. Мелкий дождь перешёл в мокрый снег, первый в этом году. Извозчиков не было, и я пошёл пешком — вдоль Мойки, мимо тёмных домов и редких газовых фонарей, через мост, через Невский, в сторону Суворовского.

* * *

Глава 22

* * *

Степан Слетов вышел из парадного на Разъезжей улице без четверти шесть вечера.

Черная пролетка стояла у тротуара наискосок, лошадь переступала на месте, позвякивая сбруей. Слетов скользнул по ней взглядом и не придал значения. Обычный экипаж, каких на петербургских улицах сотни. Кучер в надвинутом картузе смотрел куда-то вбок, будто дожидался седока.

Слетов сделал три шага к углу дома, когда сзади хлопнула дверца. Он обернулся. Двое мужчин в штатском уже шли к нему быстрым шагом. Первый широкоплечий, с короткой стрижкой и квадратной челюстью. Второй, повыше и потоньше, с аккуратными усами.

Слетов метнулся было назад, к парадному. Но из двери показался еще один, уже третий.

— Степан Николаевич Слетов? — произнес широкоплечий негромко, почти вежливо.

Слетов остановился. Кровь бросилась ему в лицо, потом разом отхлынула.

— Успокойтесь, — сказал широкоплечий тем же ровным тоном. Он показал раскрытую ладонь. — Руки при себе держите. Спокойнее.

Высокий подошел вплотную и крепко взял Слетова за локоть.

— Вы арестованы по распоряжению охранного отделения. Пройдемте.

Слетов оглянулся. Улица была почти пустой. Какая-то женщина с корзиной торопливо перешла на другую сторону, даже не посмотрев в их сторону. Фонарщик в дальнем конце квартала зажигал газовый рожок и был слишком далеко, чтобы что-то разглядеть.

На Слетова нацепили наручники, его быстро обыскали и, не найдя оружия, повели к пролетке.

Слетова усадили в экипаж. Широкоплечий сел рядом, высокий — напротив. Третий запрыгнул на козлы к кучеру. Пролетка тронулась, набирая ход. Подковы дробно застучали по булыжнику.

— Куда вы меня везете? — спросил Слетов.

Никто не ответил. Широкоплечий смотрел в окно на проплывающие мимо фасады. Высокий достал из кармана папиросницу, повертел в пальцах и убрал обратно.

Пролетка свернула на Невский и влилась в поток вечерних экипажей. Слетов сидел неподвижно, стиснув зубы.

* * *

Николай сидел на перевернутом ящике у входа в подъезд — на том самом месте, где раньше почти безвылазно торчал дворник Федор, пока Графиня не вышвырнула его вон. Отставной прапорщик развернул газету так широко, что она закрывала его целиком, от коротко стриженных усов до потертых сапог. Из-за бумажного листа торчал только сизый папиросный дымок.

— Доброе утро, Николай, — сказал я, остановившись рядом.

Он опустил газету, кивнул.

— Утро, Вадим.

— Что пишут?

Я спросил просто так, чтобы не проходить молча. Обычная вежливость, ничего больше. Но Николай вдруг зло свернул газетный лист вчетверо и хлопнул им по колену.

— Пишут, что все хорошо на японском фронте. Что наши потери минимальны. Что дух войск превосходен. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривая, некрасивая. — Потери минимальны. Как же.

Я промолчал. Николай не нуждался в собеседнике. Ему нужен был слушатель.

— Я воевал на Кавказе, Вадим. И я скажу одну вещь, которую журналист «Нового времени» не напишет, потому что сам не знает. Или знает, но не велено. — Он ткнул папиросой в сторону газеты. — Основные потери в любой кампании — это не пули, не штыки и не шрапнель. Это дизентерия, тиф, холера. Вот что выкашивает солдат целыми полками.

— Знаю, — кивнул я.

— Конечно, знаешь. Ты же медик. У нас на Кавказе рота стояла на перевале. Крепкие мужики, здоровые. А через две недели половина лежала в обозе с кровавым поносом. Извините за подробность. Турок мы так и не увидели.

Он поднялся, подобрал газету, сунул под мышку.

— Так что когда пишут про «минимальные потери» и «блестящие операции» — умножать надо на десять. И потери от болезней на столько же. Вот тогда будет правда.

Николай с мрачным видом ушел в подъезд. Дверь хлопнула за ним.

Я стоял посреди двора, сунув руки в карманы сюртука. С крыши капала вода, и мелкие капли разбивались о булыжник с монотонным стуком.

Николай был прав. Абсолютно, безоговорочно. На каждого убитого пулей в Маньчжурии приходилось трое, четверо, а то и пятеро свалившихся от кишечных инфекций. Зараженная вода, испорченная пища, антисанитария убивали людей. И лечить это толком не умели ни в полевых лазаретах, ни в столичных больницах. Промывание желудка, каломель, опий, висмут — вот и весь арсенал. А при тяжелом отравлении и вовсе оставалось только ждать, справится ли организм сам.

Но ведь есть средство. Простое,