Хозяин Волшебной Лавки - Юрий Розин

class="p1">Потом, однажды утром, открыла дверь, забрала кружку сама и сказала «спасибо». Негромко, не глядя в глаза, почти, между прочим. Сема весь день ходил с таким лицом, будто выиграл в лотерею. Ася заметила и сделала каменное выражение. Но «спасибо» на следующее утро повторилось.

Появятся ли у Аси чувства, я не знал. Скорее сомневался: одно дело принять чашку чая, совсем другое принять человека.

Но Сема был упорен так, как бывают упорны только по-настоящему влюблённые, а упорство, помноженное на время, иногда делает вещи, которые казались невозможными. Через полгода — год Ася могла измениться.

Торговля шла всё активнее. Прирост был не взрывным: в отдельно взятый день казалось, что ничего не изменилось. Но если сравнить неделю с неделей, разница ощущалась.

Выручка росла медленно.Появились постоянные покупатели, те, кто заходил каждые несколько дней «посмотреть, что новенького», и иногда покупали, а иногда просто стояли у витрины, разговаривали с Асей или Семой и уходили.

Один старик, бывший моряк, приходил каждый третий-четвертый день, ничего не покупал, пил чай с Семой и рассказывал истории про морские артефакты. Сема слушал с открытым ртом. Старик уходил довольный, а через неделю привёл племянника, который продал нам магический хронометр.

Новые клиенты приходили по рекомендациям, по тем ниточкам репутации, которые в торговле ценнее любой вывески.

И лучшей рекламой оказалась Ольга Старостина. По её наводке за две недели пришло больше десяти человек. Не все покупали, не все продавали, но каждый уходил, зная, что Лавка существует, и это было главное.

Одна клиентка, знакомая Ольги по работе, привела подругу, та привела мужа, а муж принёс старый компас с маной, оказавшийся навигационным артефактом конца прошлого века, который я купил за семь тысяч и продал через два дня за семнадцать с половиной.

Общее количество товаров постепенно уменьшалось, так как «артефакты нулевого класса» — по-местному, или «бытовые приборы» — на мой лад, постепенно раскупались, а на вырученные деньги мы покупали уже полноценные артефакты, которые стоили намного дороже и места, соответственно, занимали меньше.

И пять дней назад этого оказалось достаточно, чтобы Лавка накопила еще на одно расширение. Я помнил свое решение не добавлять пока новых комнат ради безопасности, но на сей раз пришлось сделать исключение и заказать еще одну спальню для Семы.

Потому что, как выяснилось уже в первую ночь, Сема храпел оглушительно. Неделю с хвостиком я просыпался ночью по нескольку раз, и был вынужден свистеть, щелкать и хлопать, чтобы он прекратил.

Ради здорового сна и моего психологического здоровья третья спальня была просто необходима. Ради максимальной безопасности, не только своей, но и Лавки, мы не стали снимать никаких отелей, а вместо этого устроили коллективную ночевку на первом этаже.

Мы втроём спустились в торговый зал со спальниками и подушками, улеглись между стеллажами. Лиза на стене смотрела на нас сверху с выражением снисходительного любопытства, потом закрыла глаза и сделала вид, что заснула вместе со всеми.

К утру Лавка выросла. Новая комната появилась как раз напротив кухни. Сема переселился и я, наконец, смог нормально выспаться.

С Лавкой Сема подружился мгновенно и крепко. Для нее он был идеальным жильцом: простой, искренний, без второго дна. Восхищался ею открыто, как ребёнок восхищается цирком. Каждое утро здоровался со стенами, благодарил за тёплый пол, гладил дверные косяки.

Однажды я застал его за разговором с лестничными перилами: он объяснял им, что натёр их маслом и теперь они будут блестеть. Лавка транслировала мне это в реальном времени, и я слышал в её голосе нежность, которую раньше замечал только когда она говорила обо мне.

[Я его обожаю!]

С какого-то момента Сема начал называть Лавку «Хозяюшкой». Произносил это ласково, уважительно. «Хозяюшка, доброе утро! Хозяюшка, спасибо за горячую воду. Хозяюшка, какой сегодня пол тёплый, спала хорошо?» Лавка, услышав это впервые, замолчала на целую минуту. Потом выдала:

[Милый, я его оставлю навсегда.]

Я не возражал. Сема заполнил в Лавке нишу, которую ни я, ни Ася не могли заполнить: нишу бесхитростной, безусловной привязанности. Я любил Лавку как партнёра. Ася уважала как соперницу. Сема обожал как дом, в буквальном, живом смысле. И Лавке это было нужно.

Мой собственный прогресс, к сожалению, был куда меньше. Дневник Воронова продвигался очень и очень медленно. Каждый вечер, после закрытия, я садился в кабинете и пытался расшифровать его пометки, ссылки, какие-то сокращения и анаграммы. Завел даже отдельный блокнот для этих расшифровок, но все равно получалось так себе.

С маной дела обстояли чуть лучше. При каждой удобной возможности, а таковых у меня на самом деле было очень немало, ведь всю работу взяли на себя Сема с Асей и я был нужен только для подтверждения крупных сделок, я практиковался.

Закрывал глаза, находил внутри себя ощущение тепла и покалывания, и пытался его направить. К нынешнему дню максимум, на который я был способен — это скрутить поток маны в неплотный, дрожащий шарик размером с грецкий орех, который рассыпался через несколько секунд.

Слабо. Но ещё две недели назад я не мог и этого. Прогресс, пусть и черепаший, давал надежду. Однажды вечером, в момент особой сосредоточенности, шарик продержался почти десять секунд и слегка засветился: бледным, зеленоватым светом, который я увидел не магическим, а обычным зрением, прежде чем он погас.

[Для твоего уровня неплохо, милый. Когда я стану сильнее и наша связь укрепится, ты сможешь значительно больше. Пока нужно просто привыкать к ощущениям.]

Я медленно привыкал.

Медитацию с котом прервала Лавка, вытаскивая меня из омута воспоминаний.

[Милый, внизу клиент. Хочет продать артефакт.]

Я отложил голову, вышел и спустился в торговый зал. За прилавком стояла Ася. Перед прилавком, лицом к ней, стоял клиент. Сема протирал дальнюю полку и поглядывал на посетителя.

Мужчина средних лет, представительный: тёмно-серый сюртук хорошего кроя, начищенные туфли, аккуратно подстриженная борода с проседью. Руки чистые, с ухоженными ногтями, это явно не рабочие руки. Держался он ровно, словно привык к вниманию.

Я подошёл, поздоровался, представился. Мужчина кивнул, назвал имя, которое я тут же забыл. Бывает: иногда имя проскальзывает мимо, не цепляясь за память, и причина не в рассеянности, а в том, что внимание занято другим.

Другим в данном случае было чувство. Неприязнь. Необъяснимая, беспричинная. Мужчина ничего плохого не сделал: был вежлив, спокоен, одет прилично.

Но что-то в нём, в повороте головы, в манере стоять, в том, как он окидывал взглядом полки, вызывало зуд. Ощущение неправильности, которому я не мог найти ни причины,