Хозяин Волшебной Лавки - Юрий Розин

Лавку в этот день закрыл раньше обычного. Позвал Асю и Сему наверх, на кухню, разлил чай. Сема сел у стены, Ася напротив меня, скрестив руки.

— Ящерица — это в итоге не декоративный артефакт, — начал я. — В глазах у неё камеры, в корпусе передатчики. Кто-то управляет ею дистанционно и видит всё, что видит она. Вольский вскрыл и подтвердил это.

— Шпион? — Ася округлила глаза.

— Шпион, — кивнул я.

— И ты знаешь, чей?

Я не ответил сразу. Знать и доказать были вещами разного порядка, но Ася спрашивала не о доказательствах. Пальцы её левой руки сжались на краю стола.

— Догадываюсь.

— Виктор, — констатировала она.

Кивнув, я посмотрел на Сему. Тот смотрел на нас скорее с недоумением.

— Это тот, кто квартиру поджёг? — спросил он.

— Тот, — ответил я.

Сема помолчал, посмотрел в свою кружку, потом на меня.

— И что мы делаем?

— Ничего. Ящерица остаётся на полке. Мы ведём себя как обычно. Не трогаем её и не обсуждаем при ней ничего важного. Не показываем, что знаем, — велел я.

— Зачем? — Ася подалась вперёд.

— Потому что я хочу понять, что ей надо. Если уберём или сломаем ее, хозяин узнает, что раскрыт, и придумает что-нибудь другое. Что-нибудь, чего мы можем уже не увидеть.

Ася откинулась на стуле. Видно было, что ей не нравилась эта идея: жить под наблюдением, играть в неведение. Но она кивнула.

— Ладно.

Сема тоже кивнул и ответил:

— Понял, Пётр Алексеевич. Не трогаем, не обсуждаем. А если она начнёт ползать?

— Она и будет ползать. Ночью. А Лавка будет следить, — подтвердил я.

После чая я спустился в торговый зал. Лиза в раме смотрела на меня сверху, голова чуть наклонена, глаза внимательные. Подойдя к картине, я заговорил негромко:

— Лиза, мне нужно тебя кое о чём попросить. Ящерица вон стоит на полке, бронзовая, видишь?

Она перевела взгляд на полку, нашла ящерицу. Одно моргание, да.

— Ночью она может начать двигаться. Если это произойдёт, не трогай её. Не роняй и не пугай, не показывай, что ты живая. Для неё ты обычная картина. Поняла?

Одно моргание. Потом Лиза медленно повернулась к ящерице, посмотрела на неё долгим оценивающим взглядом, повернулась обратно ко мне, сделала пируэт и подмигнула. Интерпретировать это можно было как «не волнуйся, справлюсь», хотя с Лизой никогда нельзя было быть уверенным на сто процентов.

* * *

Два дня прошли без происшествий. Ящерица стояла на полке неподвижно. Клиенты приходили и уходили: утренний покупатель забрал заказанный накопитель, днём зашла женщина с потемневшим серебряным браслетом, вечером заглянул знакомый Ольги Старостиной, присмотрел компас и обещал вернуться.

Сема таскал коробки и варил кашу. Ася торговала. Обычные дни, обычная работа.

Каждый вечер перед сном я проверял ящерицу. Положение не менялось.

На третью ночь, в начале второго, меня разбудила Лавка.

[Милый. Проснись. Она ползёт!]

Я открыл глаза и прислушался. Тишина. Темнота.

Сел на кровати и шёпотом спросил:

— Где она?

[Спустилась с полки. Сейчас на прилавке. Двигается медленно.]

— Не выдавай себя. Веди себя как обычное здание.

[Поняла.]

Я лёг обратно, закрыл глаза и принялся слушать. Лавка транслировала ровным и тихим голосом:

[Прилавок. Обходит по периметру. Камеры работают, передатчики активны. Остановилась у кассы, поворачивает голову.]

Пауза.

[Полезла на стеллаж. Правый, нижняя полка. Осматривает предметы один за другим. Не трогает, только смотрит. Поворачивает голову влево, вправо. Как будто что-то ищет.]

Вскоре стало понятно, что ящерица действительно обшаривала Лавку. Полку за полкой, предмет за предметом. Оператор на другом конце сигнала смотрел через камеры и искал что-то конкретное.

Однако, лёжа в темноте, я чувствовал себя почти спокойно, потому что противник совершал действия, которые я предвидел. А предвидение в шахматах означает контроль.

[Вторая полка. Компас, шкатулка, подсвечник. Осмотрела каждый, двинулась выше.]

[Выдвижная полка с деньгами. Остановилась. Камеры направлены на щель. Не трогает.]

Значит, не деньги. Впрочем, оно и понятно.

[Верхняя полка. Шкатулка-накопитель. Задержалась. Подползла, открыла лапой, заглянула внутрь. Закрыла. Двинулась дальше.]

Оператор искал конкретный предмет, и на полках его не было. Какой именно, я знал.

Обход продолжался больше часа. Ящерица обследовала каждую полку, каждый угол торгового зала. Ничего не тронула, ничего не сдвинула. Просмотрела своими камерами, зафиксировала и двинулась дальше.

[Возвращается на полку, где стояла. Замирает. Деактивация.]

Я открыл глаза и уставился в потолок. Они ищут монокль. Почти наверняка. Тот самый, который Виктор хотел заполучить через своего человека на аукционе, который я перекупил за тридцать тысяч. Тот, через который Лавка показывала мне структуру артефактов и который лежал сейчас в нагрудном кармане жилета, висящего на спинке стула в полуметре от моей головы.

Ящерица его не нашла, потому что искала на полках.

Перевернувшись на бок, я закрыл глаза. Но заснул не сразу, погруженный в мысли.

* * *

Утром, оставив Лавку на Асю и Сему, я вышел и пошёл в сторону, противоположную обычным маршрутам.

В паре километров от набережной Тихого канала, за мостом через Широкий проток, на тихой улочке с липами стоял антикварный магазин. Самый обычный: старая мебель, посуда, часы, бинокли, пыльные рамы с пейзажами.

Бывал я в подобных заведениях тысячу раз за прошлую жизнь, но в этой — ни разу. Запах здесь был знакомый: дерево, лак, латунная полироль. Можно было закрыть глаза и решить, что я снова в Петербурге, на Литейном, в лавке Бориса Моисеевича, у которого двадцать лет подряд покупал запчасти для часов.

Но здесь за прилавком сидел хозяин, грузный мужчина с газетой. Он поднял взгляд, оценил мой костюм и решил, что стоит быть вежливым.

— Добрый день. Чем могу помочь? — осведомился он.

— Мне нужен монокль. Старый, серебряный, желательно с цепочкой.

Хозяин хмыкнул.

— Имеется. Даже два таких.

Он полез под прилавок, повозился, выложил два футляра. В первом лежал латунный монокль, потёртый, с зеленцой, линза мутноватая. Во втором уже серебряный, на короткой цепочке, с аккуратной гравировкой на ободке. Размером и формой он напоминал монокль Апостофина: такая же оправа, такая же глубина посадки линзы. Непрофессионал не отличил бы сходу.

— Сколько за серебряный? — спросил я.

— Триста пятьдесят.

— Возьму за двести пятьдесят.

— Триста. И это я себе в убыток.

— Двести семьдесят. Я знаю, что вы