Хозяин Волшебной Лавки - Юрий Розин

останетесь в плюсе, продав его даже за сто пятьдесят, — сказал я, намекая на то, что знаю его реальную стоимость, которая не выше ста двадцати.

— Идёт…

Я расплатился, забрал монокль и вышел на улицу. Катя когда-то говорила, что я торгуюсь машинально, даже когда нет нужды, и была, конечно, права. Шестьдесят лет за прилавком оставляют привычки, от которых не избавишься и в новом теле. Но почему бы не поторговаться, если есть такая возможность? Тем более, это повышало мне настроение.

Монокль пролежал в кармане два дня. Нельзя было выкладывать его сразу же после ночного осмотра ящерицы, это было бы слишком подозрительно, если бы она снова очнулась и сразу же увидела то, что искала.

На третий день, уже после закрытия, когда в торговом зале никого не осталось, я достал его и положил на верхнюю полку. Нарочито небрежно, будто оставил по рассеянности.

* * *

Лавка разбудила меня около половины второго еще два дня спустя.

[ Пётр! Она снова ползает.]

Я лежал в темноте и слушал. Спустя полчаса Лавка сообщила:

[Она нашла монокль. Остановилась. Взяла в пасть. Внутри что-то происходит на магическом уровне: контур ящерицы пытается активироваться, пытается срезонировать с моноклем.]

Ящерица держала монокль внутри себя минут десять. Представить было нетрудно, как оператор на другом конце смотрит через камеры, запускает контур резонанса, получает отказ, запускает повторно, снова получает отказ. Начинает сомневаться: подделка на полке и настоящий монокль хозяин хранит в другом месте?

[Выплёвывает. Кладёт обратно на полку. Ровно на то место, где лежал.]

Ящерица вернулась на свою полку и отключилась. Аккуратно, не оставляя следов.

Лёжа в темноте, я снова смотрел в потолок. Теперь оператор знал, что на полке есть монокль, и знал, что это не тот, что ему нужен. Можно было еще подождать и посмотреть, каков будет следующий шаг.

Но следующий ход решил сделать уже я сам.

Достал лист бумаги и перьевую ручку. Подумал. Написал: «Вы раскрыты, Виктор. Чем пытаться шпионить, приходите лучше лично на чашку чая».

С этой ночи я начал запирать ящерицу на ночь в кабинете. Рядом клал записку: развёрнутую, текстом вверх, прямо перед бронзовой мордой.

Первая ночь: ящерица не проснулась, Лавка молчала.

Вторая: тишина. Весь вечер я сидел над дневником Воронова, разбирая очередную анаграмму, и мысленно обращаясь к закрытой двери кабинета. За ней, на столе, в темноте лежала бронзовая фигурка рядом с листком бумаги. Ничего не происходило.

Третья: ничего. Оператор залёг на дно, как и после предыдущего осмотра. Может быть, анализировал неудачу с моноклем, может быть, ждал, а может быть, готовил другой ход.

Ожидание было частью игры, и я относился к нему терпеливо. Шестьдесят лет за верстаком учат ждать. Часовой механизм не поторопишь.

На четвёртую ночь Лавка разбудила меня в час ночи.

[Милый. Она проснулась. В кабинете.]

Я не пошёл смотреть. Лежал в кровати, в темноте, и слушал.

[Осматривает кабинет. Стол, полки. Повернула голову. Записку тоже нашла.]

Пауза.

[Камеры зафиксированы на записке. Читает, видимо.]

Я ждал, считая собственное дыхание. Вдох, выдох. Вдох.

[Деактивация. Замерла прямо у записки, не вернулась на прежнее место.]

Вот и всё. Оператор прочитал, и ящерица даже не потрудилась отползти обратно: её просто выключили, резко, прямо там, где стояла. Перевернувшись на бок, я закрыл глаза. Спал в ту ночь крепко, впервые за две недели.

* * *

На следующий день, ближе к вечеру, в Лавку вошёл человек.

Я сидел в уголке с дневником Воронова. Когда поднимал голову, услышал напряженный и полный злобы голос Аси:

— Добрый день. Чем могу помочь?

Короткая пауза. Секунда, две.

— Добрый день, — спокойно ответил голос. И обратился ко мне. — Пётр Алексеевич.

Виктор стоял у прилавка, и выглядел также безупречно как и в прошлый раз. Ни тени смущения, ни неловкости, ни попытки изобразить раскаяние. Он оглядывал полки с таким видом, словно собирается что-то приобрести.

Сема застыл у дальнего стеллажа с тряпкой в руке, не понимая, почему Ася так напряглась. Сама колдунья стояла за прилавком, выпрямив спину и сжав челюсти.

— Добрый день, Виктор, — я встал с места.

— Я получил ваше приглашение, — кивнул он.

Он обвёл взглядом торговый зал. Потом снова посмотрел на меня.

— Какой у вас есть чай? — спросил он.

Глава 23

Ася уже явно набирала воздух для фразы, которая не была бы вежливой.

Я видел это по тому, как расправились её плечи, как побелели пальцы на краю прилавка, как приоткрылись губы. Ещё секунда, и Виктор услышал бы о себе, о поджоге, о ящерице и о том, куда ему следует отправиться со своим чаем.

— Ася, — сказал я, не повышая голоса. — Возьми Сему и поднимитесь наверх.

Она посмотрела на меня. Челюсти сжались, на скулах проступили желваки.

— Поднимитесь наверх, — повторил я чуть строже.

Ася развернулась, бросила Семе «пошли» и двинулась к лестнице. Сема отложил тряпку и пошёл следом, бросив на Виктора один взгляд, не враждебный, скорее запоминающий. Шаги загрохотали по ступеням, наверху хлопнула дверь.

Мы остались вдвоём. Вернее, втроем.

Лиза в раме на стене замерла неподвижно. Обычная картина, ничего больше.

— Присядьте, — сказал я и указал на клиентский стул у прилавка. — Чай у меня чёрный, крупнолистовой. Другого нет. Пожалуйста, садитесь.

— Подойдёт, — ответил Виктор и сел.

Спина прямая, руки на коленях. Серые глаза следили за мной ровно, без напряжения.

На полке за прилавком стояла жестяная банка, купленная на прошлой неделе в лавке на Купеческой набережной. Рядом чайник и две чашки. Пока закипала вода, молчал. Виктор тоже молчал. Тишина была рабочей: двое людей, каждый из которых знал, что разговор будет непростым, и не торопился начинать.

Залил чай, подождал три минуты, разлил по чашкам, подал одну Виктору. Сел напротив, оттащив свой стул из угла ближе к середине зала. Виктор взял чашку, отпил.

Ни одного лишнего движения: поднял, поднёс, опустил. Каждый жест был точным и завершённым, и это само по себе говорило о многом. Так двигаются люди, которых с детства учили, что за ними наблюдают.

— Хорошо, — начал я. — Вы здесь, я здесь, чай заварен. Рассказывайте. Чего вы хотите на самом деле? Потому что всё зашло слишком далеко для одного монокля. И, думаю, после ситуации с вашей ящерицей-шпионом я заслуживаю объяснений.