Хроники пепельной весны. Магма ведьм - Анна Альфредовна Старобинец

– И когда ты получил деньги и алхимик Альвар стал тебе больше не нужен, ты подбил и безродных, и знатных граждан написать на него доносы и отнес их епископу Свануру, и тот судил Альвара судом Инквизиции и приговорил его к казни. Так ли?

– Алхимик Альвар, про которого вы зачем-то утверждаете, что он жив, был казнен по заслугам. Ваши слова обо мне, пастырь Кай, звучат пристрастно и несправед ливо. Я не понимаю, пастырь, за что ко мне подобное отношение. Все то время, что вы были в Чистых Холмах, я был вашим верным слугой.

– А не ты ли, как и тогда, с алхимиком Альваром, собрал на меня доносы и отнес их епископу Свануру, дабы тот отправил их королеве?

– Это просто оскорбительно!.. – воскликнул староста Чен.

Голос Чена дрожал от негодования, но Хранитель Точных Наук безошибочно определил замаскированный праведным гневом страх. Он знал старосту слишком давно, слишком хорошо. Он был рад, что косоглазый отправится в ад за ним следом.

– Я служил вам верой и правдой, пастырь, а в ответ получил ледяную неблагодарность…

Тяжело дыша и держась за сердце, староста принялся протискиваться между рядами в сторону выхода.

– И куда это ты направился, староста Чен? – окликнул его игумен. – Церемония суда еще не закончена.

– Если позволите, мне необходимо выйти немного подышать воздухом…

– Не позволю, – сухо сказал инквизитор. – Придется тебе пока дышать одним со мной воздухом. Ведь тебе не удалось меня извести, чтобы я не докопался до истины.

– Да Господь с вами, пастырь, что такое вы говорите?! – воскликнул Чен.

– Ты украл у меня синий яд небес, он же цианистый калий, – порошок, который я получил в результате эксперимента с небесновидной краской. Я сначала подумал на стремянного Вана, твоего сына. И решил, что он отравил этим ядом моего мура. Но потом я увидел бледно-голубой след у тебя на пальцах. Типичный след, он остается, если потрогать небесный яд, а потом обычную ржавчину. У пузырька, в котором я хранил цианистый калий, была проржавевшая крышка.

– Пощадите меня, пастырь, ибо я грешен! – Староста бухнулся на колени. – Это я, а не мой сынок отравил вашего мура Обсидиана. Но не вас, не вас, пастырь! Я бы не осмелился убить человека!

– Я уверен, что когда-то ты был хорошим человеком, староста Чен. Ты любил своих детей и их мать, ты заботился о епископе, и ко мне ты поначалу отнесся по-доброму. Зло сжирает душу не сразу, а по кусочку. Разъедает и отравляет ее по капле. Изначально никто не хочет быть подлецом… Встань с колен, безродный Чен, и присядь сюда. – Игумен указал старосте место рядом с сестрами-близнецами и Хранителем Точных Наук.

– Это же… скамья подсудимых… – Староста затравленно уставился на игумена, потом панически обернулся к епископу: – Умоляю, владыка, вступитесь за меня! Ведь я служил вам верой и правдой!

– Ты распространял обо мне грязные сплетни! – взревел епископ. – Ты скрыл от меня секрет создания чудесных зеркал! Ведь это я приказал тебе выведать методику изготовления амальгамы! И это я оплатил покупку подзорной трубы, чтобы ты мог подглядывать за алхимиком! – В уголках епископского рта выступила желтоватая пена. – Ты, негодяй, соврал мне, что ничего не смог разглядеть! А сам за моей спиной продал зеркальный секрет в столицу!

Епископ закашлялся. Потом добавил тихим, тоскливым голосом:

– Ты не слуга мне больше. Мне безразлична твоя судьба.

– Ваше Величество!.. – попытался воззвать к королеве Чен, но та отрезала раздраженно:

– Довольно пререкаться! Из-за тебя мы остановились на самом интересном месте, староста… как тебя? А впрочем, не важно, просто сядь, куда сказано!

– Слушаюсь, Ваше Величество, – убитым голосом сказал Чен.

Он медленно, как коченеющий на холоде мур, добрел до скамьи подсудимых и опустился на свободное место.

– Стража! Свяжите ему руки, как остальным, – велел инквизитор Кай.

Когда приказ был выполнен, игумен снова заговорил:

– Мой мур погиб совсем от другого яда. Обсидиан изранил ноги на Зеленом Лугу, а потом защищал меня от краснушек – шевелящихся грибов, которые разводят Сокрытые. Сначала он ушел на зов матки, а потом вернулся за мной. Краснушки ядовиты, и их яд проник через трещины в его хитиновом слое. Чуть позже я провел эксперимент на личинке, которой твой сын дал имя Пушистик. Я сделал на хитиновом слое Пушистика поверхностный разрез и капнул туда слизью, которую выделяют краснушки. Через пару часов он умер.

– Но это не доказывает, что я покушался на вашу жизнь, пастырь! – проныл староста Чен.

– Ты хочешь еще доказательств, безродный Чен? – вполне миролюбиво уточнил инквизитор. – Ты помнишь, как я горевал на могиле Обсидиана, а ты дал мне лепешку, чтобы я подкрепил ею силы? Я подозревал, что в лепешку ты добавил тот самый яд, который выкрал у меня из кармана. Поэтому я скормил лепешку муру, взятому из муравника взамен моего Обсидиана. Тот мур через два часа пал – это может подтвердить повитуха Эльза, она его видела… В том пузырьке, что ты у меня украл, яда было на донышке – как раз на одну смертельную дозу. И все же из твоих рук я больше не принимал ни еды, ни питья.

Староста Чен молчал. Он выглядел потрясенным – как будто его собственные поступки теперь его изумляли.

– Ну сколько уже можно возиться с этим преступным старостой? Мне хочется слушать дальше – про бездушных людей и ведьм!

Игумен Кай поклонился королеве:

– Конечно, Ваше Величество, я продолжу. В восемьдесят девятый день зимы тысяча шестьсот шестьдесят восьмого года от Рождества Великого Джи в Чистых Холмах повздорили двое друзей: безродный Виктор, тогда еще служивший стремянным, а не могильщиком, и безродный мясник по кличке Хромой. Они не поделили вынесенное на берег бревно…

– Как скучно! – капризным голосом перебила инквизитора королева. – Кого интересуют дрязги безродных? Поведай нам наконец, как же алхимик выжил с отрубленной головой!

– Терпение, Ваше Величество. Именно об этом я сейчас и рассказываю.

«Не слишком почтительно он обращается к королеве, – подумал Хранитель Точных Наук. – Он ходит по краю. Зря он ходит по краю. Одно ее слово – и его казнят вместе с нами всеми. И некому будет тогда спасти мою Герду».

Ее Величество раздраженно сдвинула брови, но ничего в ответ не сказала: уж слишком любопытно ей было узнать, как выжил алхимик с отрубленной головой. Судебное заседание она явно воспринимала как ярмарочную потеху, а инквизитора – как шута. Хранитель слышал, что Ее Величество любила шутов. И позволяла им больше, чем остальным.

– Пока они дрались, – продолжил игумен, – стремянный Виктор орал, что убьет Хромого. А после