Князь Андер Арес 11 - Тимофей Грехов

Мы с Соней остались у Артёма. Ночь вышла бурной и в какой-то момент кто-то из соседней комнаты недовольно постучал в стену, намекая, что неплохо бы потише. Я извинился мысленно перед соседями, поставил по периметру чары тишины, и дальше нас уже никто не тревожил.

Утром мы собирались без спешки. Умылись, спустились к остывшему мангалу, где Артём в фартуке жарил на всех яичницу с колбасой, попрощались с ним и Ксюшей. Соня села за руль и повезла меня домой. У моего подъезда она заглушила двигатель, притянула меня к себе, и мы целовались несколько минут.

— Позвоню, — сказала Соня.

— Позвони, — ответил я и выбрался из машины.

Зайдя в квартиру, я, по устоявшейся уже привычке, первым делом начал с проверки.

— Сканер, — активировал я конструкт.

— «Вот, называется, съездил с дочкой генерала», — подумал я. Следящая аппаратура появилась, пока меня не было. Крохотный микрофон сидел в патроне люстры на кухне, второй прятался за плинтусом в комнате, у самого дивана. Видеоглазок был воткнут в корешок книги на полке, между старым атласом и справочником по гражданскому праву, что остался ещё с института, объектив смотрел точно на комнату.

Я стоял посреди комнаты, разглядывая книжный корешок, за которым пряталась камера, и думал.

Убрать всё это было делом одной минуты. Но я не стал этого делать. Если я вытащу «жучки», контора мгновенно поймёт, что я их засёк, а обычный комиссованный чвэкашник засечь профессиональную закладку не в состоянии. Значит, я сразу перестану быть обычным. Куда выгоднее было изображать простого парня и ждать, пока они сами убедятся, что я пустышка, и уберут технику. Вопрос был лишь в терпении.

Одно меня напрягало. Эти микрофоны и камера здорово мешали тому, что я задумал провернуть дальше. Ночные отлучки в образе ангела и внезапные исчезновения из-под наблюдения объяснить было бы нечем.

Я включил телевизор, чтобы для слушающих всё выглядело буднично, и опустился на диван. По центральному каналу, разумеется, снова говорили про ангела.

В студии сидели четверо. Седой физик втолковывал, что никакая известная технология не способна разом убрать онкологические маркеры у четырёхсот с лишним человек, и голограммы тут ни при чём, потому что голограмма не лечит рак. Напротив него дёргался эксперт по информационным войнам и гнул своё. Массовая инсценировка, подтасованные анализы, режиссура. Богослов между ними осторожно рассуждал о том, что церковь пока воздерживается от оценок. Ведущая зачитывала свежие ставки букмекеров. Москва шла фаворитом, Питер вторым, а какие-то весёлые ребята ставили на Ватикан. Внизу экрана бежала строка с заголовками мировой прессы, и все они, если отжать воду, сводились к одному вопросу: почему ангел является только в России?

Западные редакции с каждым днём раздували эту тему всё сильнее. Из восторга они дружно перешли в обиду: «Почему только они?» — вопрошали европейские политики. Отставные разведчики в эфирах пугали зрителей русской психотроникой, НАТО-вские представители государств требовали от своих правительств добиться равного доступа к чуду.

Я смотрел на всё это и понимал, что предел ещё не достигнут. Одной страной ограничиваться было нельзя, иначе вся затея выродится в дежурную страшилку про Кремль и его секретное оружие. Нужно было ломать саму рамку разговора.

С этой мыслью я и лёг спать.

Проснулся я задолго до рассвета. В Москве разница с нами четыре часа, там стояла глубокая ночь, самое время. Оставалась одна закавыка под названием наружка. Раз в квартире стоит аппаратура, значит, и снаружи меня наверняка пасут.

Я собрался как на прогулку и вышел во двор. Не торопясь, будто за хлебом, обошёл вокруг дома, использовал сканирующие чары. И легко нашёл их. Серая неприметная легковушка стояла у соседнего подъезда, в салоне тлел огонёк сигареты и грелись двое. Ещё один топтался у арки, изображая полуночного собачника, вот только мой усиленный слух ловил его переговоры с бригадиром наружки.

Ломиться напролом было глупо. Поэтому я сплёл иллюзию. Мой двойник неспешно дошёл до круглосуточного магазина на углу, потолкался внутри, вышел с пакетом и вернулся в квартиру. Морок был плотный, двигался естественно и реагировал на встречных. Наблюдатели должны были увидеть хромающего парня, которому не спится. А сам я, оставшись в тени, за трансформаторной будкой, где меня не видела ни одна камера, набросил на себя невидимость.

Потом проследил за двойником. Дома он прошёл на кухню, потом в ванную и там, набрав воду, сделал вид, что уснул.

Я же телепортировался и возник в ночном небе Москвы. Быстро сменил облик, отрастил крылья, поверх создал иллюзию серебряного доспеха, светящегося ровным лунным сиянием, не забыл тонкий венец на лбу с белой искрой по центру. В общем, ангел как ангел.

Спикировал я к огромному онкологическому центру, растянувшемуся на несколько корпусов.

— Сканер, — произнёс я, убедился, что операционные пусты и никто сейчас не лежит под скальпелем. К слову, хирурги готовились к операции, но ещё не успели приступить. Так что со спокойной совестью произнёс.

— Aristide сомнум.

Дальше всё пошло по отработанной схеме. Реанимация… потом этаж за этажом. Высшее исцеление, сканер, снова исцеление. Опухоли гасли под чарами и уходили в кровь безобидной трухой, метастазы схлопывались, регенерация подчищала рубцы и ожоги от облучения. Мониторы недоумённо пищали, выравнивая линии, а я шёл дальше по коридорам, мимо палат с наклейками на дверях и раскладушек, где, не раздеваясь, спали чьи-то матери.

И только у одной палаты я задержался.

Мужчина лет пятидесяти, отдельный бокс. Рак поджелудочной, четвёртая стадия. Всё как у остальных, кроме одной детали. Я по въевшейся осторожности всегда снимал поверхностные мысли у тех, к кому подходил, и у этого сквозь дремоту крутилось не по-русски. Обрывки текли на английском. Сквозь мутную пелену боли и лекарств у него ворочалось что-то про дом, про какой-то Огайо, про то, что он согласился зря.

Я постоял над ним, сложив крылья, и хмыкнул про себя. Американец в московском онкоцентре, в отдельном боксе, ровно в те дни, когда весь мир гадает, где явится ангел. Кто-то подложил мне живца, рассчитывая на чудо.

— Не сегодня, — сказал я.

И прошёл мимо, не тронув его. Хотя, если по-человечески, мужика было даже немного жаль. Но его правительство наших людей не жалело. Своими долларами они проливали агонию идущей войны.

И хоть я изображал ангела, но святым не был. И если мне ударят по одной щеке, вторую подставлять не стану.

Из онкоцентра я перенёсся в хоспис на другом конце города.