Сердце зимы - Снежана Чехович

Ну привяжусь я к Дугласу, и что я ему скажу? Слышь, козёл, не смей так вести себя с Одри? А она будет рада моему вмешательству? Я-то вовсе не буду рада, если кто-нибудь, узнав о «Сердце зимы», решит напомнить мне про здравый смысл и намекнёт на вполне реальную опасность, которой я подвергала себя и, возможно, окружающих. Мне будет всё равно. Пусть говорят, что хотят, книгу я никому не отдам. Так с чего бы мне лезть к Одри?

«Всё о'кей, — написала я в сообщении. Потому что, если не напишу, Одри всю ночь будет переживать и бояться следующего дня. Она очень мнительная и постоянно ждёт, что мы с Ронни перестанем с ней общаться. — Но, если этот козёл груб с тобой, — только намекни».

Она мне так и не ответила.

Утром следующего дня она нагнала меня на школьной парковке. Держась за лямки своего матерчатого рюкзачка, она виновато смотрела себе под ноги.

— Извини, Амара, я не понимаю, что случилось, и почему он вообще так себя повёл, ты, главное, не подумай, он чудный, и против тебя ничего не имеет, он просто… — затараторила она.

Я выставила перед собой руки и перебила её.

— Так, погоди. Для начала: почему ты не ответила на сообщение? Я, может, уже полицию собралась вызывать. Вдруг он тебя расчленил и раскидал останки по округе?

Небо было тяжёлым и гнетущим, от мягкого трепета вчерашнего вечера не осталось и следа. Тучи низко стелились над школой, дул злой ветер. Мимо нас спешили зевающие парни, один за другим, а потом прошло несколько девчонок.

— Ну что ты. — Одри захихикала. — Просто… просто… в общем. — Присмотревшись, я различила проступивший под слоем почти белого тонального крема яркий румянец. — Дуглас пригласил меня к себе, и… телефоном он попросил не пользоваться. Ну а потом уже было поздно и я побоялась тебя разбудить.

— То есть, вы переспали? — напрямик спросила я.

— Ну не совсем… — она, казалось, была готова схлопнуться на месте, завернувшись в свои плечи и превратившись в сингулярность — так сильно ссутулилась и сжалась. — Не до конца. Понимаешь, он сказал, что если я не готова, то ничего… Но…

— Слушай, меня это не волнует.

Она растерянно заморгала.

— А что тогда…

— Меня волнует то, что он буквально не дал тебе поговорить со мной, хотя мы успели только поздороваться, и то, что, пока ты была у него в гостях, он запретил тебе пользоваться телефоном.

— Он просто… — Одри смолкла. Я терпеливо ждала, какое оправдание она придумает Дугласу. Начинал накрапывать дождь. — Он не хочет, чтобы о наших отношениях знали, понимаешь? Ну, знать-то всё равно будут, просто… чтобы не обсуждали. Мы ведь не очень подходим друг другу…

— И тебя это устраивает?

Одри испуганно на меня посмотрела, словно я предложила ей сию секунду выбрать: он или мы с Ронни. Ничего такого я ей в жизни бы не предложила, но и что тут ещё сказать — не знала. Поэтому просто развернулась и пошла в школу. Опаздывать на урок из-за обсуждения Дугласа хотелось меньше всего.

5. У нас с Ронни появилась традиция: смотреть кино, если погода портилась и не располагала к долгим прогулкам. Несколько дней подряд лил страшный дождь, ливневки не справлялись, и по дорогам текли целые реки. Оккупировав комнату Ронни, обклеенную плакатами и заставленную всяким барахлом вроде видавшего виды синтезатора и разномастных гитар, развалившись на старенькой жёсткой кровати, мы вдвоём залпом посмотрели все сиквелы «Ворона» и даже древний, совершенно меня не впечатливший сериал.

Одри идти к нему почему-то стеснялась (надеюсь, дело правда было в стеснении, а не в посадившем её на короткий поводок Дугласе), а Дайану он не звал. И чтобы никому не было обидно, в один из вечеров я пригласила всех троих к себе.

Мы расселись на своих местах в гостиной и принялись спорить, что будем смотреть. Ронни хотел включить фильм моего отца, «Улыбка тысячелетнего шутника», я же наотрез отказывалась и уламывала его на «Бэтмена» с тем парнем из «Сумерек». Одри мялась в своём кресле: её предложение посмотреть какой-нибудь концептуальный сериал с ходу отмела Дайана, которая настаивала на «Римских каникулах».

— Ладно, — сказала она, предательски смещая чашу весов, — я согласна на этого «Улыбаку».

— «Улыбка тысячелетнего шутника», — машинально поправил её Ронни.

Она отмахнулась.

— Я всё равно не запомню. Итак, — она перевела взгляд на меня, потом посмотрела на Одри. — Возражения есть?

— Есть, — сказала я.

— Трое против одного. — Дайана оттопырила три пальца.

— Одри не высказывалась «за».

— Но она «за», да, Одри?

Это был подлый приём. Перечить Дайане Одри боялась, и на любое её слово лишь кивала. Я пыталась отучить её от этого раболепия — в конце концов, Дайана ей не враг как минимум в нашей компании, — однако все мои усилия ни к чему не приводили. А Дайана этим пользовалась.

Я махнула рукой, признавая поражение, и злобно нахохлилась. Ронни шутливо потрепал меня по волосам, как обиженную собаку, и я, нарочито громко фыркнув, отодвинулась.

— Почему ты так против-то? — спросила Дайана, вытаскивая у себя из-под задницы пульт и включая телик. — Мне вот любопытно, что такого наснимал твой отец.

— Я видела все эти фильмы миллион раз. Меня от них тошнит.

— Но ты смотрела их без моих экспертных комментариев, — ответил Ронни, и я кинула в него картошкой фри.

Хлопнула входная дверь — это мама ушла на вечернюю пробежку. Предварительно она заглянула к нам и принесла несколько салатов в стеклянных мисках, а также приготовленную Одри индейку в горчичном маринаде, которую переложила из контейнера на большую тарелку. Упаковок с картошкой фри, к счастью, она не заметила — я ловко спрятала их под журнальным столиком.

В течение всего фильма Ронни не затыкался — комментировал каждую сцену, рассказывая о том, как она была снята, или чем вдохновлена, или каким наполнена смыслом. Признаться, я и половины всего этого не знала, хотя думала, что могу с закрытыми глазами подробно пересказать сценарий любой отцовской картины и содержание всех его многочисленных интервью.

А в кульминационном моменте,