Сердце зимы - Снежана Чехович

Она улыбнулась.

— Ага. Контемпорари ведь об этом, да?

— Наверное.

Там, на детской площадке в Ясеневом парке, нам с Кэтти было легко найти общий язык. Темнота, пиво, окутывающая коконом болтовня. Но здесь, в ярко освещённом классе, нам оказалось не о чем говорить. Кэтти неловко улыбнулась и начала собираться, а я подсоединила телефон к колонкам и притворилась увлечённой своим плейлистом, хотя нужную песню — «Forever autumn» — нашла практически сразу.

— Ну, пока? — сказала Кэтти.

— Ага, — ответила я. — Увидимся.

Закрывая за ней дверь, я услышала, как Кэтти прощается с мадам Ришар. Отрезав себя от звуков чужих голосов, я забыла о них обеих и включила музыку.

Сначала — разминка и растяжка, чтобы разогреть мышцы и собраться с мыслями. Только затем — танец. Я представляла под своими босыми ногами сырую от вечерней росы землю и хрусткие палые листья: как они взметнутся от движения моей ступни, зашуршат, когда я медленно развернусь, будто бы осматриваясь. За спиной у меня стелется туман, зажигаются первые фонари, и тучи горят, подсвеченные лучами незримого солнца — как подсвечены лепестки белоснежных цветов, срезанных в мистическом зимнем розарии и запечатлённых на фотографии.

Моё отражение в зеркале раздвоилось. Я замерла, ожидая увидеть Астрея, но вместо него на границе заката и тени стояла Терпсихора. Она взглянула на меня своим отстранённым, полным какой-то неизбывной тоски взглядом, и когда песня началась сначала, встала на пальцы. Она была в привычном чёрном трико и в пачке, но на ногах у неё алели ярко-красные пуанты. Обычно строгая причёска растрепалась, из пучка выбились пряди. И не было ни короны, ни диадемы, ни хотя бы тиары на голове. Только шею опутывали нити жемчуга, а плечи трико, словно эполеты, украшали нашитые разномастные жемчужины.

Мы начали танцевать. Леденцовый атлас стучащих по деревянному полу пуант горел в лучах заходящего солнца. Когда Терпсихора вскидывала ноги, казалось, что её ступни объяты огнём. Краем глаза я следила за нашим отражением в больших панорамных зеркалах. Как же сильно разнились наши танцы! Лебединый изгиб шеи Терпсихоры, воздушные шаги, трепет рук — будто и не руки вовсе, а тончайшие крылья феи. И мои сутулые плечи — тоже словно крылья, только не расправленные по ветру, а сложенные в попытке завернуться в них, защититься, закрыться от мира. Моя нарочитая тяжесть поступи. Моя ломаная геометрия.

Я даже не заметила, как песня подошла к концу, и на смену ей пришло фортепиано, грянувшее грозой и лопнувшее оглушительным ливнем. Подошвы ступней обожгло холодом. Вокруг раскинулся лес, а над головой расстелился угольно-чёрный бархат небес с россыпью мелких блёсток-звёзд.

Астрей сидел за роялем, играя и не обращая на меня никакого внимания. И хоть я не могла поймать его взгляд, я чувствовала, что он весь — обо мне: он знает, что я здесь, ощущает меня, проникает в меня и разжигает внутри меня огонь, несравнимо более яркий и буйный, чем тот, что горел атласом красных пуант Терпсихоры.

Я сделала фуэте, понадеявшись, что даже если поскользнусь и сломаю себе ногу, то в реальный мир эту травму не унесу. Терпсихора понеслась вперёд в своём диком, неудержимом танце ветра и тьмы. А вокруг нас снежинками закружились босые балерины — вразнобой, словно каждая танцевала что-то своё и не смела вмешиваться в наше морозное па-де-де.

Я не пыталась угнаться за Терпсихорой, даже не пыталась вспомнить классические движения. Просто слушала музыку и танцевала так, как мне хотелось. Если я снова умру — пусть. Уже не страшно. Я привыкла к боли и к крови. И я хотела доказать ей — жестокой, бессердечной богине танца, что могу танцевать не только ногами, но и сердцем.

Музыка достигла кульминации — яростная и жгучая, как буйное пламя. Наши с Терпсихорой тени скользили по белому холсту снега, схлёстывались, перекрещивались, сливались, путались. А потом вдруг воцарилась звенящая тишина. Терпсихора замерла на месте и спрятала лицо в ладонях. Я непонимающе на неё смотрела, остановившись рядом. Она плакала? Смеялась? О чём-то думала?

Астрей вновь заиграл — спокойную, печальную, смиренную мелодию. Терпсихора медленно развела руки в стороны и, уставшая, надломленная, взглянула на меня блестящими от скорбных слёз глазами.

— Иди ко мне, — шепнула она, — моя отчаянная боль.

Вот оно — смерть в её объятиях. Наверное, так надо. Наверное, в этом есть какой-то смысл. Я шагнула по мерцающему слюдяному снегу, совершенно не чувствуя пальцев ног и от холода, и от усталости. Позволила себя обнять. И объятия эти оказались… горячими. Нестерпимыми — словно я сунулась в недра жарко растопленного камина. Я задёргалась в стальных тисках её рук, затрепыхалась, пытаясь вырваться. Я сгорала заживо, и обугленная кожа слезала с опалённых мышц.

А потом всё закончилось.

В стороны брызнул снег, брызнули осколки льда. Я была одна, целая и невредимая. В панике я рухнула на колени, зарылась в снег, остужая себя, и только тогда заметила, что одета в жемчужно-чёрное трико Терпсихоры, её фатиновую пачку, и обута в её алые пуанты.

Я растерянно огляделась. За роялем никого не было, и вокруг — тоже. Безмолвие всё длилось и длилось.

Во мне бушевал ужас — осознание несостоявшейся мучительной смерти. Бушевал восторг — я танцевала так, словно вся моя сущность сконцентрировалась в суставах, и я отдала этому танцу всю себя. Но ведь что-то произошло — что-то, чего со мной не бывало прежде. Вдруг теперь меня убьют по-настоящему? Или меня просто забудут в этом дремотном, заснеженном лесу? И я, опять же, умру — попросту замёрзну насмерть? Или, что ещё хуже, не умру никогда и буду вечно скитаться среди деревьев неприкаянным призраком?

Я встала и, отряхнувшись от снега, в котором вывалялась, пересела на банкетку. Поднялся ветер, луна скрылась за тучами. Начался снегопад — крупные хлопья закружились в воздухе. Мои растрёпанные волосы, подхваченные расходящейся вьюгой, скользили по плечам. Шевелились воздушные края пачки. Вытянутые ноги обдувало холодом.

Вернулся Астрей — вышел из тени ротонды, задумчивый и отстранённый. От неожиданности, уже свыкшаяся с тишиной и пустотой, я дёрнулась и тут же скривилась — по телу разлилось неприятное ощущение. Боль горения ещё жила, ещё впивалась в оголённые нервы.

— Где ты был?

Я страшно замёрзла, страшно устала, страшно вымоталась морально, поэтому мой тон был недовольным, даже капризным. И я тут же осеклась, осознав, что говорю с Астреем так, будто мы давно знакомы. Будто мы друзья — или даже больше. Но