Стань светом в темном море. Том 4 - Softcoral

Странная штука люди. У них можно найти утешение и покой, и при этом испытывать к ним страх и ненависть.

Я поймал себя на том, что думаю, жив ли еще Бенджамин.

– Похоже, у нас с вами много общего, – сказал я. – Люди с оружием напугали меня больше, чем потоп.

Рико посмотрела на двери и сказала:

– Знаешь… сейчас я думаю только о том, чтобы пойти и убить того ублюдка, который застрелил Мэйчжи. В голове крутится лишь одна мысль: надо выбраться отсюда и добраться до кафе. Найти его. Изрешетить пулями так, чтобы живого места не осталось. И каждый раз, нажимая на курок[13], требовать, чтобы он вернул Мэйчжи к жизни. Я хочу, чтобы он истек кровью, чтобы умирал дольше и мучительнее, чем она. А я буду смотреть и даже не поморщусь.

Казалось, еще секунда и Рико вскочит с места и бросится к выходу.

– А еще хочу убить ублюдков, которые не пустили меня к лифту. Хочу увидеть, как они воют от боли, как ползают по полу и рыдают, а я буду орать и требовать, чтобы они оживили Линкольна. И Мэйчжи тоже, ведь она умерла только потому, что не попала из-за них в больницу. Я прекрасно знаю, что эти убийцы никого не оживят, но я хочу, чтобы они почувствовали ту же безнадегу и боль, что и я. Хочу, чтобы страдания Мэйчжи вернулись к ним в десятикратном размере. Хочу стоять и слушать, как кричат те ублюдки, которые сегодня тыкали в нас своими стволами. Хочу показать, что пугать людей оружием могут не только они. Но… мне страшно. Смешно, да? Я знаю, что если пойду, то меня убьют. Вот и остается только фантазировать. – Слова лились из Рико вперемешку со слезами, как из прорванной плотины.

Хорошо, что бутылку я выкинул. Будь алкоголь под рукой, я, наверное, тоже бы к нему приложился.

– Раз уж я даже отомстить не могу… может, стоит вернуться и забрать тело Мэйчжи? Как я буду смотреть в глаза ее родителям, что я им скажу? Я вообще не знаю, что теперь делать. Это правда нормально – сбежать одной? Моя подруга умерла у меня на глазах, я ничего не сделала, а теперь сижу и бесконечно реву. Мне так стыдно перед ней. Лучше бы выжила она, а не я. Она всегда точно знала, чего хочет. А я… ни на что не могу решиться.

В этот момент мне захотелось быть старше, опытнее – тем самым взрослым, который точно знает, как утешать в таких ситуациях. Или хотя бы каким-нибудь агентом ЦРУ или MI6 в отпуске, который мог бы спокойно пойти и отомстить за нее.

Но я был таким же, как Рико, – метался, ни на что не мог решиться. У меня даже несчастного носового платка под рукой не было. Глядя, как Рико вытирает слезы ладонью, я с трудом выдавил из себя:

– Что делать дальше, решать только вам, Рико. Если кто-то другой примет решение за вас, то, возможно, вы будете жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Лично я хотел бы, чтобы вы ушли отсюда вместе с нами. Нет ничего плохого в том, чтобы пытаться выжить. Это смелый и, вообще-то, правильный выбор. – Я говорил, скрывая ощущение тяжести, которая давила изнутри. – Мэйчжи погибла не по вашей вине. Не думаю, что она хотела бы, чтобы вы устраивали ради нее вендетту. Ей было бы важнее, чтобы вы выбрались отсюда живой.

Рико не походила на человека, который в свободное время собирает бомбы или подрабатывает киллером, но на всякий случай я все-таки спросил:

– Рико, вы вообще умеете обращаться с оружием?

Ответ прозвучал кисло:

– Я из Австралии. У нас даже игрушечные пистолеты, которые пластиковыми шариками стреляют, запрещены.

– Вот как.

А я почему-то думал, что Австралия – одна из тех западных стран, где оружие валяется на каждом углу, но похоже, это засевшие у меня в голове стереотипы.

– Вы говорили, что все время слышите голос Мэйчжи. Сейчас тоже?

– Ага. Снова и снова.

На несколько секунд повисла тишина. Вдруг послышался гул воды, я дернулся: огромная горка, похожая на змею, ожила и начала изрыгать воду, словно водопад. Рико даже не шелохнулась – похоже, так и должно было быть.

Я тяжело вздохнул и сказал:

– Мне кажется, с такой памятью, как у вас, Рико, вам вообще нельзя никого убивать. Не потому, что есть законы, жизнь священна, а месть не приносит облегчения. Не потому, что по теории шести рукопожатий мы все связаны друг с другом. Люди могут меняться и искреннее раскаяние не достигается через ответную жестокость. И даже не потому, что правда рано или поздно всплывет, что избавиться от тела сложно, а подделать алиби – еще сложнее.

– А почему?

– Потому что мне уже за тридцать, а я до сих пор помню, как в средней школе попал в аварию. И каждый раз, когда все летит к чертям, в голове всплывает голос отца, который тогда кричал мне взять себя в руки. А еще я помню все случаи, когда на меня кто-то злился. И все свои дурацкие, постыдные поступки тоже помню. Стоит лечь спать, и прошлое лезет со всех сторон. С такой памятью… если я когда-нибудь кого-то убью и мой мозг будет крутить это каждый день до самой смерти… я просто не вынесу.

У меня и без того достаточно воспоминаний, которые не получается забыть.

Элизабет, падающая от моих выстрелов.

Мужчина, которого я убил.

Запах горелого мяса в темноте.

Ощущение чужой лодыжки в моей руке.

Лица тех, кто умирал рядом со мной.

Все это снова и снова всплывало в памяти. Казалось, за один день я состарился на десятки лет.

– Поэтому в будущем я хочу делать как можно больше хорошего. Не для того, чтобы «изменить мир», а ради себя. Я хочу, чтобы у меня было больше светлых воспоминаний. Вместо того чтобы мстить, я выберусь отсюда и расскажу всем о том, что здесь произошло. Не поверят – напишу книгу. Выложу все в интернет. Я не знаю, как проходят международные трибуналы, но, если потребуется, выступлю свидетелем. А если не потребуется, хотя бы приду на слушание. Сменю работу, заработаю денег и помогу тем, кто мне помог. Буду волонтерить на похожих катастрофах. Таким будет мой способ жить после всего, что произошло.

Забавно. Я никогда не умел рассказывать о своих переживаниях людям, которых считаю хоть сколько-нибудь близкими, а тут впервые вижу