Танкист. 1941. Том 1 - Артём Март

— Это ж ты найдёныш, да? — сказал вдруг щетинистый. — Тебя с фронта к нам притащили?

— Меня Витей зовут, — отозвался я, беря с брони зубило.

Щетинистый хмыкнул.

— Думаешь, ты один такой вумный? Думаешь, мы с Виталиком дёргать не пробовали, а?

— И щупали, и дёргали, — покивал звонкоголосый Виталик, — и всё впустую!

— Значит, плохо щупали, — хмыкнул я и снова запустил руки в недра трансмиссионного отделения.

— Ну-ну… — прыснул щетинистый.

Виталик же ничего не сказал. Только покосился на несчастного виноватого во всём на свете мехводика.

Я же тем временем ювелирно наставил тупое кузнечное зубило прямо в основание заклинившей вилки.

— Пашка, дави помалу! Сидорыч, держи натяг! Давай! — крикнул я.

— Ага! — донёсся голос Чеснокова со стороны люка мехвода.

Я коротко, снайперски точно приложился тяжёлым молотком по оголовку зубила. В тишине лесной просеки раздался сочный, металлический щелчок — заклинившую вилку со свистом выбило из паза, и кулиса в руках Сидорыча послушно, мягко ушла назад на нейтральную позицию. Валы освободились, заклинившая коробка передач тридцатьчетвёрки мгновенно расслабилась.

Пашка Чесноков высунулся из люка, его круглое лицо сияло от бурного восторга, а Сидорыч, высунувшийся из башни, только довольно хмыкнул.

— Ну, смотрю, тебе Климов навыки-то не отбил!

— Эт ты… как? — удивился щетинистый. — Я ж её долбил как потерпевший!

— Навыки, — я положил инструменты, вытер руки, — как говорится, не пропьёшь.

С этими словами я поднялся.

— Спасибо! Спасибо! Век не забуду! — пристал ко мне виноватый во всём мехводик, дёргая и пожимая руку.

— Ты заводи давай, — улыбнулся ему я. — А всё остальное уже потом.

Парень тут же полез в башню, а я спустился с брони. Остальные мехводы попрыгали следом.

— Чё-то ты долго с этой злюкой возился, — смешливо сказал Петя, подходя ближе. — Думал, быстрее управишься. Навык теряешь, не?

— В следующий раз, — улыбнулся ему я, — я твой лоб буду заместо молотка пользовать. Ага?

Петя, Назаров, да даже Лобов сдержанно рассмеялись.

— У него голова в коробку не пролезет! — хрипло бросил подошедший к нам Сидорыч.

Все грянули ещё сильнее, а Петя, протянув деланно обиженное «Э-э-э», пихнул Сидорыча в плечо.

Тридцатьчетвёрка утробно рыкнула, и из выхлопных труб ударило облако газов. Броня её задрожала всем своим железным телом.

— По машинам! — крикнул кто-то с головы. — Давай по машинам!

— Вы здесь откуда все взялись? — строго бросил Седой, когда подошёл. — Танк на кого бросили?

Назаров с Лобовым вытянулись по струнке. Назаров что-то забормотал, но Седой его перебил:

— Как вернёмся, — бросил он, — вы у меня сапёрными лопатками будете траки от мёрзлой грязи чистить. Марш в машину! Быстро!

— Есть!

— Есть!

Экипажи разбежались по своим танкам. Я поднял не пригодившуюся сумку с земли. Глянул на Седого.

Седой поджал губы, глянув на меня в ответ. А потом выдохнул и недовольно бросил:

— За рычаги, Бронин. Ещё не хватало остальных тормозить.

Мы скрытно рассредоточились на самой кромке заснеженного леса, спрятав тяжёлые корпуса наших танков под густым, пахнущим морозной смолой навесом из еловых веток и за сухой изгородью зимних кустов.

Двигатель тринадцатой машины я заглушил полностью ради соблюдения абсолютной тишины — рёв дизелей В-2 мог выдать немцам наше присутствие в лесу ещё до начала атаки.

От этого в боевом отделении танка моментально воцарился пронзительный, леденящий холод.

В тесноте нутра танка стояла давящая, тяжёлая тишина. Лобовой люк механика-водителя я задраил наглухо, и теперь в узкую щель моего триплекса было видно только сплошное белое марево чистого поля, уходящее вверх, к невидимой в сумеречной, предрассветной серости высоте.

— Слушай боевой порядок, бойцы, — глухо проговорил Седой из башни. — Разведка доложила, что на высоте немец устроил серьёзный, сильно укреплённый узел обороны.

Голос командира танка звучал спокойно и холодно.

— Всю передовую линию окопов они за ночь успели прикрыть четырьмя замаскированными орудиями. Скорее всего Pak 38. Но это ещё полбеды. На обратном скате высоты расположился взвод немецких средних танков из состава второй танковой дивизии вермахта.

— Так, товарищ старший лейтенант, — промычал Лобов, — мы их как орешки пощёлкаем. Дальше пятисот метров им нашу броню не пробить.

— Ты сначала дослушай, — строго бросил ему Седой, — потом распотякивай.

— Виноват…

Седой засопел. Продолжил:

— Разведка доложила: среди них замечены танки с длинноствольными пушками, на глаз калибра шестидесятого.

— Таких раньше не было, — присвистнул Назаров.

— Не было, — согласился Седой. — Так что сейчас до конца неизвестно, что от врага ждать. Бронин!

— Я, — ответил я негромко.

— В бой пойдём на максимальной скорости. Огонь — с короткой остановки.

— Есть, — сухо бросил я.

— Если пойдут танки, близко не подпускать, — проговорил Седой уже громче. — Будем держаться на расстоянии. Вопросы? Нет вопросов. Хорошо. Ждём сигнала.

Седой глянул на часы. Потом вместе с Лобовым они открыли люк, и старлей принялся следить за небом.

А тем временем сквозь триплекс люка я видел: светлеет. Солнце где-то там, на горизонте, уже должно было спокойно подниматься над лесами и заснеженными дорогами.

— Внимание! — вдруг выдал Седой, залезая обратно в башню и захлопывая люк. — Ракета! Бронин, вперёд!

Я моментально перехватил рычаги фрикционов, до хруста сжав пальцы в брезентовых рукавицах.

Мой взгляд намертво прилип к узкой щели смотрового триплекса. Приказ комбата на начало наступления был дан. Время пошло на секунды.

Я завёл мотор. В ту же секунду дизель В-2 за перегородкой трансмиссии взорвался чудовищным, оглушительным и утробным рёвом, от которого вся тридцатьчетвёрка мелко, зубодробительно задрожала.

Весь подмосковный лес вокруг нас в это мгновение разорвался от грохота десятков оживших двигателей батальона майора Полуянова.

Густой, сизый соляровый выхлоп плотной пеленой пополз между заиндевелых елей, напрочь вытесняя чистый морозный воздух.

Левая нога в тяжёлой калоше с хрустом вмяла в металлический пол тугую педаль главного фрикциона. Правая рука коротким, бешеным ударом вогнала кулису коробки передач вперёд, первая скорость встала на место с сочным стальным стуком.

— Пошёл, Бронин! Первая линия прорыва! Газуй, пацан! — заорал в микрофон Седой, намертво припадая правым глазом к резиновому наглазнику прицела башенного орудия.

Я плавно отпустил педаль, до упора утопив педаль акселератора в самый пол.

«Тринадцатая» машина с чудовищным рывком сорвалась из-под своего укрытия,