Фантастика 2026-138 - Анастасия Макарова

Кармель на какой-то момент стих, слегка повернул голову в сторону и, сцепив руки за спиной в замок, тихо проговорил:

-- Вы могли этого ожидать.

-- Никакой надежды не было на то, что появится Хад. Люди практически не знали о том, что у Рене Шерридана вообще был сын! Потому они и не возражали, когда выказывали притязания на трон совсем незнакомые им люди. Потому и не удивляются тому, что они никак не связаны с королевской семьёй. -- жестоко отчеканила Мира. -- Как только горожане отстроили статую Девриена, то тут же поспешили забыть обо всём, что связывало их с битвой и восстанием Одурманенных. Это стыд, Кармель. Ведь в конце концов, горожане чувствуют вину за то, что творилось в городе. Они делали вещи, которые в итоге и стали нашим плацдармом, нашим постаментом, на котором свершилось рождение этого «подвига» для всего народа. Мы потеряли лучших из лучших...

По щекам Мирабель катились крупные слёзы, оставляя дорожки на пыльном, усталом лице, которое чуть раньше срока начали подъедать морщины.

-- Почему ты не остановил его, Кармель? -- тихо спросил Серум. -- Вороны, не Совет города, держали реальную власть. Вы заправляли многими вещами, в то время как Серые Лица и Советники убирали за вами мусор в лице подрезанных банкиров, невесть откуда взявшихся дальних родственников короля и всех других людей, которые жадными глазёнками взирали на пустующий трон. А когда Хад Шерридан таки соизволил вернуться на родину, то позволили ему делать всё, лишь бы оставить его у власти, не так ли?

Кармель молчал. За воронёным шлемом, изукрашенным различными узорами, казалось, ничего не было. Он встал словно вкопанный и молча выслушивал то, что на эмоциях говорили ему Серум и Мира.

-- Как удобно. Король-идиот, который год мотался по Второму материку за юбками принцесс, пока Государство Пятого материка едва ли не разваливалось на куски. И лишь теперь Вороны смекнули, что народ надо хоть чем-то успокоить, вселить в них новую надежду, но не нашли других вариантов, кроме как усадить любимцев народа на важные стратегические места, а верхушку закрыть «затычкой», чтобы убить сразу несколько проблем. Удобно.

Зекс грубо притянул предводителя Воронов за доспех к своему лицу и громко прорычал в то место, на котором у обычного человека располагалось ухо:

-- Ещё хоть одна попытка... Хоть один раз Вороны влезут туда, куда им лезть не следует, то я лично переловлю каждого из вас и повешу на статуях Великих прямо в центре города. Чего бы мне это не стоило и какие бы легенды о вас не ходили. Мы уже увидели, что в теле Смога, как и других людей, текла обычная кровь.

Кармель по-прежнему никак не сопротивлялся и без единого звука выдержал рык капитана Зекса. Стоило Серуму грубо оттолкнуть его от себя, он тут же вытянулся, ощетинился и за считанные секунды вскарабкался по стене и окнам на крышу здания, рядом с которым произошла беседа.

Серум медленно подошёл к боевой подруге и обнял её. Поверить сложно, но после того судьбоносного дня они практически не виделись друг с другом. Прошёл год -- редкие встречи в Казармах, где работала Мира, совсем уж нечастые встречи на улицах, когда Зекс вёл патрули. Ни единого письма или другой весточки, которая дала бы понять, что они нужны друг другу.

На многих битва у Храма Пустоты и события после неё повлияли по-разному. Если старый вояка капитан Уиллем Берро спокойно воспринял и саму битву, и смерть коллеги, то на Миру, пожалуй, всё это произвело куда больший эффект, чем она сама могла бы рассказать.

Многочисленные кошмары. Одурманенные, Потерянные, Лок, Фёрт, Самуэль и всё это сливается в сумасшедшем водовороте в его, Девриена, испуганное лицо -- последнее, что она видела перед тем, как упасть без чувств от ошеломляющей боли. Они не отпускали её ни на ночь, она кричала, плакала, звала на помощь, посему Вороны приставили к ней человека из своего отряда, который сменялся бы каждый день. В последствии сны стали менее пугающими, но в её мыслях всё ещё жило лицо Девриена, которое говорило с ней о многом. О её страхах, о возможностях, о будущем и прошлом, о новых свершениях и старых неудачах. Больше не было необходимости будить её посреди ночи, хоть и выходили довольно занятные ситуации, когда Мира ночами напролёт общалась с погибшим товарищем.

Она невероятно полюбила одиночество. Не мыслила своей жизни без тишины и спокойствия, которые получила лишь тогда, когда потеряла всех. В своём одиночестве она нашла время на такие вещи, как постижение таинств, скрытых в тетради Лока Падшего. Это поистине невероятный том, который заключил в себе сотни и тысячи опаснейших зелий, доселе неизвестных никому, даже самому искусному аптекарю и травнику. Зачастую все рецепты были зашифрованы, скрыты в словах-ключах, не было использовано ни одной цифры, а сам текст рецепта был написан поочерёдно вверх ногами, отзеркален и перемешан строками и даже так -- без разгаданного шифра он имел вид грубых ругательств вперемешку со стихами. Для человека, который создал такую «защиту», наверняка всё было понятно по ключевым словам, которые когда-то записывались отдельно. Но разгадка каждого из этих рецептов отнимала у Миры месяцы жизни, сотни бессонных ночей и огромное количество времени, проведённое у Смотрителя Королевской библиотеки.

Всё это вылилось во вполне закономерную одержимость этой идеей, озлобленность, нелюдимость, скрытность и нервные срывы из-за усталости и недосыпа. Она плохо ела, практически не виделась с другими людьми, а тех, кто пытался навязаться, грубо осаживала и просила убраться от неё подальше. И напротив, в дни хорошего настроения она была приветлива, доброжелательна и улыбчива, часто проводила вечера в небольшом парке, который разросся на юге города, помогала людям с их работой, несмотря на своё увечье, общалась с теми, кому просто нужна была поддержка. Но таких дней было слишком мало, чтобы в самом деле подумать, будто бы она справилась с внутренней болью.

Мира не любила, когда за её основной работой -- лекарь в Казармах Серых Лиц и городской стражи -- наблюдали другие. С её руки на всех окнах появились тёмные шторы, двери стали запираться, люди заходили в госпиталь по одному. И в то время, когда все больные спали, она усаживалась за крепкий стол, зажигала лучину и часами смотрела на рисунок стального дерева,