Как приручить дракона - 2 - Евгений Адгурович Капба

Звучало все это неубедительно и жалко.

— ХА-ХА, — сказал дракон.

И вдруг я услышал усталые, шаркающие шаги. А потом — увидел край серой рясы, покрытый осенней грязью, и тяжелые армейские ботинки — и поднял глаза. На меня смотрел отец Клаус, тот самый поп-кхазад, который так толково общался с земским офицером в мой последний визит в церковь.

— А! — сказал он. — Это вы? Очень рад вас снова видеть. Я присяду?

— Присаживайтесь, конечно. — Я подвинулся.

Лавочек тут было аж три, но он выбрал мою — под березой. Священник расправил рясу, уселся рядом и, как будто отвечая на мой вопрос, извиняющимся тоном проговорил:

— Я тут всегда отдыхаю после службы. Березку эту в детстве сажал, когда еще и собора-то не было. То есть он был — но в руинах, после войны. Когда мне десять годков исполнилось — его восстанавливать начали. А теперь вона какой красавец! — Гном с явной любовью смотрел на громадину базилики. — И березка выросла. Уже и пара ветвей у нее засохла, и гусеницы ее съесть пытались, и коммунальщики — спилить, ан нет, живет!

Кхазад похлопал своей лопатообразной ладонью по белому стволу, обдав нас холодными каплями с ветвей дерева, а потом встал, улыбнулся, размашисто перекрестился и снова сел:

— Слава Богу! А вы чего в церковь не заходите? У нас сейчас певчие — из музыкальной школы преподаватели… Ну чисто ангельские голоса! Я не с точки зрения религиозной пропаганды. — Он усмехнулся. — Но вы-то — человек культурный, оценить должны.

— «Культурный»? — прицепился я к его слову, чтобы сказать хоть что-нибудь. — Откуда вы знаете?

Мне зверски не хотелось, чтобы он встал и ушел, если честно.

— Так вы ведь тот учитель! Который тут вот, в пятистах метрах, на набережной с хлопцами на турниках занимался. А еще — у вас парнишка на уроке Светом полыхнул. Об этом весь город говорит! Отчество еще такое, огненное… Светозарович? Огнеславович?

— Серафимович! — улыбнулся я.

— Так Серафим Пепеляев — ваш отец? — Он искренне улыбнулся. — А ведь мы с ним вместе храм восстанавливали! Он вам не рассказывал? Когда все отказывались на куполах работать, он и его ребята со страховкой и без страховки так шустрили там, на верхотуре… Любо-дорого смотреть! Не зря вас сюда тянет, да?

— Не зря… — согласился я.

Мы помолчали. И дракон тоже молчал. Наверное, поэтому я решился:

— Мне нужен совет, отец Клаус.

— Совет — или исповедь? — прищурился кхазад.

— Наверное, и то, и другое — но до исповеди я еще не дозрел. — Я чувствовал себя глупо и неловко.

— Если вы считаете, что я вправе давать вам советы, то — помогу чем смогу, — пригладил бороду священник.

— После того как… После того что со мной случилось летом, после моего возвращения в Вышемир… со мной стали происходить странные и страшные вещи. Я начал делать странные и страшные дела, — рубанул ладонью воздух я. — До этих пор мне несвойственные.

— Насилие? — спросил отец Клаус. — Вы говорите о насилии? Не на войне, против врага, а тут — в Вышемире?

Я кивнул.

— Я не могу пройти мимо, понимаете? То, что противоречит моим принципам, вызывает во мне лютую ярость, желание стереть с лица земли виновника… Виновников! Всех! — Я снова рубанул ладонью воздух. — Это физическая потребность, практически неконтролируемая.

— Вы читали Писание? — спросил священник.

— Да… Да!

— Евангелие от Иоанна, глава вторая, стих пятнадцатый… — Кхазад поднял глаза к небу, вспоминая, и процитировал: — «И, сделав бич из верёвок, выгнал из храма всех, также и овец и волов; и деньги у меновщиков рассыпал, а столы их опрокинул!» Евангелие учит нас не сидеть сложа руки, когда творится непотребство. Деятельное противостояние скверне — это вполне по-христиански.

— Одно дело взять бич и выгнать, а другое… — Я замолчал.

— Вы можете сказать мне, какие именно принципы заставляют вас действовать решительно и жестко?

— Порой — даже жестоко, — поправил его я. — Могу, отчего нет? Это прозвучит, наверное, наивно, но я — учитель, педагог и… Когда на моих глазах кто-то унижает детей, вредит им, отравляет им жизнь, причиняет боль, лишает права на будущее — меня просто выворачивает, я убить гада готов и…

Останавливающий жест священника помог мне сдержаться. Все-таки он был хорошим мужиком, этот поп. Одно дело — философские душеспасительные беседы, и совсем другое — признание в убийстве.

— «А кто соблазнит одного из малых сих… — снова процитировал отец Клаус, — … тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской!» От Матфея, глава восемнадцатая, стих шестой. Может быть, вы и есть тот мельничный жернов, Георгий Серафимович? У вас ведь есть на это сила и решимость, верно? Наш мир, созданный Богом, совершенен, но мы — те, кто его населяет, — создали несовершенное общество, и не у каждого есть сила это несовершенство исправить — словом и делом.

— В чем сила, отец Клаус? — невесело усмехнулся я. — Что, если, исправляя несовершенство, сам потеряешь всякий облик человеческий?

Тут я смутился: священник-то человеком не был! Но его такой мелочью прошибить было невозможно.

— Сила? Сила, Георгий Серафимович, в твердости принципов и в решимости эту самую силу применить в соответствии с ними. Какой толк с танка, если танкист внутри не готов стрелять? Дикарь с дубиной одолеет такого танкиста! — Он размышлял вслух, но мне казалось, что эти размышления имеют в качестве основы реальные воспоминания. — А что касается облика человеческого… Вы ведь имеете в виду вашу бессмертную душу, верно? Потерять душу — вот что страшно. Облик… Взгляните на этих милых женщин: вон та, с прямой спиной, в бежевом тренче — явно галадрим. С авоськами — моего народа, а две в цветастых платочках — вашего! Все остальные — снага. И ничего. Разного облика, но почему-то здесь! Душа-то — она… Она у каждого имеется. И ищет, ищет ответы, да?

— «Бежевый тренч», — сказал я. — Никогда не ожидал услышать такое словосочетание от священника!

— А-ха-ха-ха! — Кхазад