Оправдание хаоса - Диана Ва-Шаль

готов уже уверовать в то, что это конец. В эту ночь, в этот час, в эту секунду. – Крис, они уже мертвы, понимаешь?! Я говорил об этом еще тогда, еще гребанную неделю назад! Я говорил это вам и месяц назад, когда информация с Севера начала утекать! Нужно собираться и валить отсюда, пока мы еще целы!

– Мы сделаем это, как только встретимся с остальной "Горгоной", – качаю головой. – Роберт отдаст приказ, и мы….

– Роберт не станет слушать, – тихо проговаривает Чарльз. – Я вообще не понимаю, зачем мы сюда приехали. Почему Сборт согласился. Он ведь не дурак, правда? Тогда почему мы остались здесь? Почему не уехали сразу, когда увидели происходящее?

– Никто из нас не был на месте Сборта.

– Это все случилось из-за него. Из-за его решения мы… – Чарльз не успевает договорить. Я делаю шаг вперед, хватаю его за шиворот и встряхиваю. Норман, ловивший подбрасываемую монетку, дергается в нашу сторону.

– Не смей, – процеживаю сквозь зубы, сверля Тарэна взглядом.

Внезапно на землю спрыгивает Сара, и мы втроем синхронно оборачиваемся к ней.

Протер лицо рукой, надавливая пальцами на глаза. Я понимал, почему Шайер отказывалась стрелять даже в целях самозащиты. Дело не в гуманности или правовой дозволенности. Дело в самопрощении, в совести, которая не позволит забыть. Дело в ночных кошмарах, в осознании того, что чужая кровь есть на твоих руках.

А сколько этой крови было на наших руках? Сколько было на моих? Так много, что перестаешь замечать.

Я вспомнил Роберта, поднявшегося ночью на крышу. Шайер тихо спала, обняв меня за руку, я пересчитал все деревья на другом берегу. И все, что мне сказал Роберт в тот момент: "Просто так сложилось. Вы оказались в самом эпицентре. И то, как долго и стойко вы там продержались – только твоя заслуга. Двое, не считая тебя, вернулись. И это лучшее, на что я тогда мог рассчитывать. Не вини себя ни в чем, твоей вины нет".

Тяжело выдохнул, положил руки на колени и опустил взгляд на берцы. Глаза горели.

Быстро делаю шаг в сторону Сары. Та держит бинокль. Ее руки невероятно сильно трясутся. Карани не может вымолвить ни слова. Она моргает, сжимая губы. Мое сердце пропускает удар. Падает вниз, и воздушный клапан перекрывает дыхалку.

– Карани? – проговариваю ненормально спокойно, дернув головой. Норман переминается с ноги на ногу, Чарльз молча оборачивается к девушке. – Сара?

– Он не придет, Крис, – тяжело выдавливает она. – А мы не поможем.

—В каком это смысле? – нервно усмехаюсь. Слышу отдаленный полустон-полувздох Нормана.

– Крис, его растерзали. И до сих пор… – голос девушки срывается, Сара отворачивается. Слышу ее всхлип.

Земля уходит из-под ног, я делаю короткий шаг в сторону, затем сгибаясь пополам. Опираюсь руками о колени. Начинаю смеяться истерично, смотря себе под ноги, на свои берцы, измазанные грязью и кровью. А затем, издав гортанный вопль, пинаю ногой валяющуюся рядом бутылку. Резкий звук бьющегося стекла заполняет звенящую тишину, а я валюсь на асфальт со звериным стоном.

И ведь это я послал Джея проверить выход через тот переулок. И ведь это я потом обещал помочь. Обещал вытащить…

И это я не смог спасти.

Труднее всего давалось осознание того, что Джереми, возможно, до последних секунд своей жизни верил и надеялся на обещанную мной помощь. Я закрыл глаза, запрокидывая голову назад и позволяя воспоминаниям и чувствам заполнить меня… Заполнить и утопить.

Могло ли дозволение правде истерзать себя изнутри помочь смириться?

– Крис, – внезапно раздалось позади. Я обернулся, поднимаясь рефлекторно. Сара обеспокоенно осмотрела меня, затем без лишних слов подошла и обняла, утыкаясь лицом мне в грудь. Я дрогнул. Выдохнул сдавленно, приобнимая девушку. С минуту Сара молчала, не шевелясь, и я сам погрузился в подобие полусознательного транса.

Все так сумбурно. Скоротечно. Непонятно и халтурно – настолько этот круговорот из страха, смятения и отчаяния нас поглотил, что затерлось абсолютно все не связанное с разворачивающимся коллапсом существования. Старые трудности и волнения стали детским лепетом – счета, отпуска; даже картинка тоталитарного правительства и гражданской войны на окраинах, даже нескончаемое пребывание на военной службе где-то в зоне боевых действий – разве могло это идти в сравнение с объективным восстанием мертвецов? Разве могло что-либо сравниться с безотносительным концом мира, когда каждый грядущий миг воспринимался как подарок свыше, когда ты каждой клеточкой мозга постигал безальтернативность и неизвестность будущего?

Трое. Маркизусы. Бароны. Градоначальники. Жнецы. Государство, столетиями пирующее на костях.

Горгоновцы не из тех, кто будет много рефлексировать. Нас вымуштровали, что подобное – плесень, очаг гниения; собственные мысли – худший враг, самый жестокий палач, рубящий голову без сожаления и промедления. И потери были для нас, увы, далеко не в новинку, ведь "Горгона" (та самая, что давала новый смысл жизни, семью, идеологию, веру и призвание) зачастую становилась скоростным билетом в один конец, который каждый добровольно избирал. Но нельзя принять и смириться, когда половина твоей группы, людей, ставших частью тебя, уходила так мучительно, так скоро – то раз за разом рвало изнутри. И я погружался в пучину жутких образов, позволяя собственному подсознанию беспощадно терзать… О, это уже было далеко не переосмысление. Медленная пытка личного производства. Изощренная и кровожадная.

Накрыло. Впервые за столько лет службы конкретно накрыло.

Не давало покоя, что по моей вине погибли люди. Они ведь погибли по моей вине. В момент, когда вторая часть группы была под моим руководством.

– Ты должен остановиться, – наконец произнесла Сара. – Не терзай себя. Этим ничего не исправишь.

– Я разве себя терзаю? – хмыкнул в ответ. – Просто пытаюсь разобраться с кашей в голове.

– Да брось! – девушка обреченно выдохнула, делая шаг назад. Сжала губы в тонкую полоску, кивком указывая на мои перебинтованные руки; бинты на костяшках пропитались свежей кровью. – Котик, ты только хуже себе делаешь. И я не говорю про физическую боль, ты не настолько глуп и безрассуден, чтобы перейти в этом плане черту адекватности. Ты морально себя изводишь, а это куда паршивее, серьезнее и болезненнее. Почему не можешь поговорить с кем-то? Выскажись, выговорись, тебе станет легче, – я усмехнулся, поднимая взгляд к небу.