41 - ый год. Часть 2 - Виталий Егоренков

Разведчики прошлись аккуратно по указанным избам, вызывали отдыхающих там фрицев и тихо убивали штыками.

Егеря, видя камрадов в форме, хорошо говорящих по немецки, до последнего момента не чувствовали угрозы, спокойно выходили на улицу поговорить и умирали, не успев крикнуть и предупредить своих сослуживцев.

Когда Жидков прикончил молодого белобрысого егеря, из избы выскочила хозяйка дома, пожилая упитанная женщина, и негромко запричитала:

— Ох, жаль, парня, он добрый был, хороший.

Партизан аж вытаращил в глаза от изумления:

— Ты чего это, мать? Он же фашист, оккупант.

— Да знаю я, и что бить гадов надо, тоже знаю, — досадливо махнула рукой тётка, — но этот фриц добрый был, деткам шоколад дарил. У него мама и невеста в Берлине. Он фотографии показывал. Молодуха очень красивая как актриса в кино.

Жидков аж сплюнул с досады:

— Сидел бы в своём Берлине был бы жив. Не хрен на нас было нападать.

— Так-то да, — согласилась тетка, — но всё равно жалко.

Жидков включил фонарик, высветил лицо убитого немца и был вынужден согласиться: действительно молодой и красивый. Голубые глаза, из которых ушла жизнь, остекленели. Жаль парня. Будь проклята война.

С другой стороны именно сейчас некогда было жалеть врага. Каждый выживший фриц это потенциально погибший товарищ, если не несколько.

Правда везло тихо уничтожать немцев партизанам, к сожалению, не всё время.

Двадцатый по счёту егерь прежде чем умереть, успел громко крикнуть «alarm», а его сослуживцы, занимавшие ту же избу, схватились за оружие, и их пришлось убивать уже из автоматов.

Выстрелы насторожили немцев, но так как они были расположены отдельно друг от друга, то собраться в кулак и организовать сопротивление не смогли.

Большая часть егерей легла в уличных боях, меньшая сумела убежать из города в лес.

Рыков грязно ругался на разведчиков, проворонивших взвод егерей, и на перестрелку, которая должна была насторожить полицаев и дать им возможность подготовиться к бою.

Он очень надеялся взять вражеских наймитов тёпленькими, со спущенными штанами, без особых потерь. Но теперь видимо не получится, придётся сражаться по настоящему, а терять своих товарищей Иван Васильевич Рыков не любил. Итак за эту войну слишком много случилось потерь.

Партизаны быстро окружили здание школы, однако было очевидно, что полицаи услышали перестрелку в населенном пункте, успели проснуться и изготовиться к обороне. Из открытых окон торчали пулемётные дула, раздавались отрывистые команды, призывавшие полицаев занять места, достать оружие, патроны, гранаты.

Рыков вздохнул печально. Без большой крови их будет не выкурить. Школа была кирпичная, свежей постройки, выглядела крепкой.

В этот момент к нему подбежали довольные разведчики, тащившие немецкий миномёт.

— Товарищ командир, смотрите что мы у егерей надыбали.

Другие партизаны следом с натугой тащили два увесистых ящика с минами.

Рыков радостно улыбнулся. С такой штуковиной не обязательно идти в атаку на пулемёты полицаев. Можно долбать противника с безопасного расстояния, и ждать пока сами они не побегут в отчаянии под партизанские стволы.

Благо есть в отряде пара опытных миномётчиков. Да и сам Жидков может вполне из миномёта пострелять.

— Жидков, ты как сам минами пулять будешь или сержанта Хрустицкого позовем?

По лицу разведчика было явственно видно, что он бы и сам хотел покрошить вражину из миномёта. У него аж руки задрожали от желания.

Но Жидков подумал секунду и сказал твердо:

— Пусть лучше Хрустицкий поработает, командир. Он более опытный минометчик. Я дольше пристреливаться буду, а трофейные мины у нас нынче в дефиците.

— Молодец, Жидков, правильный ты товарищ. Бойцы, позовите Хрустицкого. Есть у нас тут работа по его профилю.

Хрустицкий, усатый степенный уроженец Донецка действительно был профессионалом, минометом его хорошо учили пользоваться аж с 40ого года.

Он осмотрел трофейное оружие, поругал фрицев за небрежное обращение с минометом, на взгляд Рыкова зря: вполне себе ухоженная бандура, но Хрустицкий был аккуратист даже на фоне истинных арийцев.

Он установил миномет и стал прикидывать расстояние, угол наклона, начал неторопясь пристреливаться.

Уже третья мина воткнулась прямиком в здание школы, и дальше миномёт гвоздил полицайское убежище практически без промаха.

Минут пять полицаи стреляли в ответ из всех стволов, но практически бестолку, потому что партизаны старательно прятались за избы, а минометчик стрелял с безопасного расстояния, и тоже из-за укрытия, руководствуясь указаниями Жидкова, взявшего на себя обязанность наводчика.

Наконец со школы раздался громкий крик:

— Эй, партизаны, давайте на переговоры.

Рыков ответил спокойно и даже весело:

— Эй, полицаи, а нам то это зачем? У нас ещё целый ящик с минами. Зафигачим в вас все до последней, а потом устроим вам огненное погребение, как у древних викингов. Сможете даже гордиться собой: жили как твари, а умерли как воины.

— А если мы сдадимся? — в голосе полицая вовсе не слышалось готовности и желания умирать.

— А какая нам разница, все равно вас всех стрелять придётся? Это с немцами можно было бы ещё разговаривать. Они часто честные враги, а вы гнусные предатели. — весело крикнул Рыков. — Хотя если сдадите своих главарей, то у рядовых членов вашей банды будет шанс остаться в живых. Если, конечно, нет крови на руках. Три минуты на размышление. Отсчёт пошёл.

Из школы донёсся громкий шум, крики, ругань, выстрелы, затем опять шум, затем опять крики, ещё выстрелы.

Рыков дал команду Хрустицкому приостановить обстрел. Нечего тратить дефицитные боеприпасы, когда враг сам себя прекрасно уничтожает.

Через три минуты донёсся уже другой голос:

— Эй, товарищи, верхушку мы постреляли или арестовали и связали, готовы сдаваться при гарантии жизни.

— Могу только дать гарантию не расстреливать без суда и следствия на месте. Если выяснится, друг ситный, что на тебе кровь женщин и стариков, или расстрелянных партизан, или командиров и комиссаров, то никакой тебе жизни не будет.

— Нет, в