"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

мои дипломатические уловки и апелляции к разуму разбились. Я посмотрел на него, на его солдат с молодыми, испуганными лицами, потом на массивные ворота Версаля за их спинами. Слова больше не имели значения.

Что ж, дипломатический протокол исчерпан. Включаем протокол силовой. По-нашему.

Развернувшись, я медленно, вместе с Государем, пошел обратно к своей машине под тяжелым взглядом полковника.

Поднявшись на броню «Бурлака», я набрал полную грудь воздуха.

— Полковник! — мой голос разнесся над площадью. — У вас пять минут, чтобы убрать своих людей с дороги!

Не дожидаясь ответа, я повернулся к Нартову. Он был бледен, его губы сжались в тонкую линию.

Пять минут. Я даю их не из благородства. Я даю их себе. Пять минут, чтобы в последний раз все просчитать.

Я закрыл глаза, и сознание на мгновение превратилось в вычислительную машину. Входные данные: дистанция — сто метров, цель — три шеренги мушкетеров, около трехсот стволов. Их гладкоствольные ружья дадут высокую, но беспорядочную плотность огня. Расчет рикошета: пули отобьются от лобовой брони «Бурлаков», как горох от стены. Вероятность попадания — не менее восьмидесяти процентов. Вывод: их первый залп ничего не даст. Если только шальная пуля проскочит внутрь клина. Наш ответный удар из бойниц «Шквалами» превратит их батальон в кровавую кашу за полминуты. Итог: гарантированное уничтожение с минимумом потерь с нашей стороны и объявление войны. Другого выхода нет.

Я открыл глаза. Взгляд выцепил в первой шеренге совсем еще мальчишку, нервно облизнувшего пересохшие губы. Рядом другой солдат так крепко сжал свое ружье, что костяшки пальцев побелели. Они боялись. Это хорошо.

На соседней машине стоял Пётр. Я сделал знак, чтобы он вернулся внутрь. Государь нехотя подчинился. Я закрыл люк.

Твой выбор, полковник. Ты сам этого захотел.

— Андрей, — скомандовал я, и собственный голос прозвучал безжизненным. — Вперед.

Головной «Бурлак» содрогнулся, выдохнул густой, шипящий клуб пара и заскрипел резиноидом, медленно двигаясь вперед.

— Сто-о-ой! — раздался отчаянный крик полковника.

Мушкетеры в первой шеренге как один вскинули ружья. Секунда. Еще одна. И вся эта тишина должна была взорваться, утонув в грохоте выстрелов и криках умирающих.

Глава 10

Петербург, весна 1708 года.

Ассамблея во дворце гремела. Сотни голосов, хрустальный звон бокалов и взрывы женского смеха сливались в плотный шум, отражаясь от позолоты и венецианских зеркал. Лишь изредка сквозь этот шум прорывались натужные звуки оркестра. Горячий воздух, пропитанный ароматами французских духов витал над головами. Но в стороне от этого шумного водоворота, в тишине кабинета сидели двое — царевич Алексей и Яков Брюс.

В свои восемнадцать Алексей уже мало походил на того забитого, испуганного юношу, каким был еще пару лет назад. Спина выпрямилась, исчезла привычная сутулость, а испуганный взгляд сменился прямым и цепким. Он сидел в кресле собранно, и эта неподвижность была признаком силы — новой, обретенной уверенности. Не проронив ни слова, он слушал, как Брюс, откинувшись на спинку кресла и попыхивая длинной трубкой, с огоньком в глазах травит последнюю байку, пришедшую с дипломатической почтой.

— … и вот, представь себе, Алексей Петрович, — Брюс выпустил клуб ароматного дыма, проследив за его медленным танцем в луче лунного света, — весь польский двор собрался. Август, король их, сияет. Подарок от самого русского императора! Распаковывают… А там — шкатулка. Небольшая. Изящная работа, Нартов лично механизм отлаживал. Внутри — театрик. Маленькая сцена, крошечные фигурки. Одна, вылитый наш Государь. А другая — сам Август, на коленях у плахи. И одна только надпись: «не нажимай».

На губах Алексея мелькнула улыбка — он живо представил себе эту сцену. Отец в своем репертуаре.

— И что, нажал? — спросил он.

— А как же! — фыркнул Брюс. — Он же Август Сильный. Любопытство и тщеславие — два фрегата, что им движут.

Брюс выдержал театральную паузу, наслаждаясь эффектом.

— И вот, он нажимает, фигурка отца твоего, взмахивает… Вжик! Головенка куклы-Августа падает в корзиночку. Занавес.

Глядя на Брюса серьезным, оценивающим взглядом, Алексей видел в этой байке и грубую шутку, и выверенный политический ход.

— Жестоко, — произнес он. — Однако красиво.

— Это еще не все, — Брюс подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота. — В донесении об этом лишь намекнули, между строк. Едва лезвие опускалось, из шкатулки вырывалось крошечное облачко. Смирновская штучка. В самой малой доле. Не отрава, нет. Так, «для настроения». «Благовоние».

Шотландец хихикнул в усы.

— Эффект, докладывают, был чудовищный. Сначала побледнел сам Август. Затем дамы начали хвататься за корсеты. Следом гвардейцы, бравые вояки, вдруг позеленели и бросились к окнам. Через пять минут зал опустел. Весь двор, включая короля, выворачивало наизнанку в саду. Публичное необъяснимое унижение.

Теперь на лице Алексея расцвела тонкая, хищная улыбка. Взяв со стола перо, он сделал несколько быстрых пометок в своей записной книжке. Это не анекдот. Это урок.

В голове все сложилось в изящную схему: прямолинейная отцовская дерзость, помноженная на асимметричную, почти невидимую инженерную логику Учителя. Идеальная операция. Отец бы просто пригрозил саблей; Учитель — нашел бы способ разорить Августа, не выходя из кабинета. Их союз же породил это… произведение искусства. Унижение, которое невозможно доказать. В самом деле, что они напишут в ноте протеста? Что их король не выносит запаха русской механической игрушки?

Он снова и снова прокручивал в голове эту комбинацию, восхищаясь ее эффективностью. Таран отцовской воли и яд, что проникает сквозь любые стены, — логика Учителя. Порознь они сильны. Но вместе — непобедимы.

— Да, — сказал он, откладывая перо. — Этому стоит поучиться. Передать Нартову мою благодарность.

Внезапный шум из главного зала прервал их на полуслове. Музыка оборвалась, а гул голосов и смех резко смолкли, сменившись гнетущей тишиной. В этом внезапном безмолвии оглушительно прозвучал звон разбитого стекла — кто-то из придворных выронил бокал.

— Что там еще? — поморщился Брюс.

Переглянувшись, они вышли из кабинета и оказались в самом центре немой сцены. Вся ассамблея расступилась, образовав широкий круг. В центре этого круга, бледный, но с высокомерно задранной головой, стоял папский легат. А напротив него — императрица Екатерина.

Дрожащим от волнения, но громким, почти крикливым голосом легат зачитывал какой-то документ. Его грозные латинские инвективы раскатывались по залу, хотя для большинства собравшихся были абсолютно непонятны.

Латынь была незнакома большинству, но интонации — предельно ясны. В душном, пропитанном духами воздухе ассамблеи официальный язык проклятий и ультиматумов звучал чужеродно и зловеще. Легат, маленький человечек в лиловой сутане, читал, и голос его срывался от едва сдерживаемого волнения, смешанного с фанатичным экстазом. Придворные растерянно переглядывались, шепчась: «Что происходит? Почему