Двадцать два несчастья. Том 4 - Данияр Саматович Сугралинов

— Марина, ты где?

— Я? Во дворе… на лавочке…

— Будь там, никуда не уходи, я сейчас приеду.

Вызвав такси, я полетел к ней. Водитель, парень в кепке набекрень, узнав, что я еду «спасать девушку», рванул какими-то дворами и короткими путями, так что совсем скоро я оказался у невзрачной серой шестиэтажки на Горького.

Марина сидела на лавочке возле подъезда — одинокая, скукожившаяся, в старом пальто явно не по размеру. Наверное, материном. Плечи ее вздрагивали. Без шапки, без шарфа, словно выскочила из дому на минутку мусор выбросить — да так и осталась.

— Марина, — сказал я, подходя.

Она подняла голову и шмыгнула носиком. Лицо зареванное, носик красный и припухший.

— Что случилось?

Она опять разрыдалась.

— Так. — Я присел рядом, протянул ей носовой платок. — Дыши. Вдох-выдох. Давай.

— Спасибо, — прорыдала она и шумно высморкалась.

Я дождался, пока она немного придет в себя. По двору прошла женщина с собакой, покосилась на нас с любопытством. Где-то наверху хлопнула форточка.

— Рассказывай, — попросил я. — Что стряслось?

— Да… это мама… — Марина судорожно вздохнула. — Она заставляет меня выйти замуж за Мулю!

— За этого соседа? — Я невольно вытаращился. — Очуметь. У нас что, времена Ромео и Джульетты, когда родители решают, кому за кого выходить?

— Нет, не такие у нас времена. — Носик всхлипнула, и я увидел, как по ее щекам снова покатились слезы. — Но она постоянно давит. Постоянно. Каждый день. «Мариночка, ты уже не девочка», «Мариночка, часики-то тикают», «Мариночка, а Иммануил Модестович опять про тебя спрашивал». Я уже не могу это слышать, понимаешь? Капля камень точит. Когда это продолжается не день, не месяц — годы…

Она замолчала, прижав платок к глазам. Ее пальцы заметно дрожали.

— А сегодня что случилось? — мягко спросил я.

— Сегодня… — Марина горько усмехнулась сквозь слезы. — Сегодня она сказала, что я неудачница, которая просидит всю жизнь со своими бумажками в больнице и умрет синим чулком. Что ни один нормальный мужик на меня не посмотрит. Что Муля — мой единственный шанс, и я должна быть благодарна, что он вообще до меня снисходит. И что если я его упущу… — голос у нее сорвался, — … то умру одна, никому не нужная старая дева, и она не собирается меня содержать.

Я молчал, давая ей выговориться, а сам понял, почему она просилась со мной в Морки. Не столько ради меня, сколько чтобы выйти из-под гиперопеки матери.

— А я… я просто спросила, можно ли мне самой решать свою судьбу. И она… — Марина сжала кулаки. — Она сказала, что я уже нарешала. Что в моем возрасте у нее я уже в школу ходила, а я… я… — Она снова разрыдалась.

Я смотрел на нее и думал о том, как много таких историй видел в прошлой жизни. Умные, талантливые женщины, которых годами прессовали собственные деспотичные матери. Не из злости даже — из страха, что дочь останется одна или что не будет внуков. А главное, страха, что «люди скажут». И этот страх они превращали в оружие, даже не замечая, как калечат тех, кого любят.

— Марина, — сказал я. — Послушай. Тебе всего тридцать. Ты замечательный врач, лидер профсоюза. Ты поступаешь в аспирантуру, зарабатываешь деньги. Кто тебя заставляет все это терпеть?

Она посмотрела на меня так, словно я сказал что-то непостижимое.

— Но это же… это же моя мама, Сережа!

— И что?

— Как «и что»? Я не могу ее бросить!

— А кто говорит про «бросить»? — Я покачал головой. — Марина, ты же понимаешь разницу между «жить отдельно» и «бросить»? Можно снять квартиру. Недалеко от работы. И жить спокойно, без ежедневных… — я подбирал слово, — … сеансов.

— Сеансов?

— Ну, психологического давления. То, что твоя мама делает — это не забота. Это контроль. И тебе от него плохо. Физически плохо, я же вижу.

Марина молчала. Ее пальцы нервно теребили край пальто.

— У тебя же нормальная зарплата, — продолжил я. — Плюс дежурства, подработки. Правильно?

Она согласно кивнула.

— Ну вот. Деньги есть. Снимаешь квартиру. С мамой будешь видеться по выходным, на нейтральной территории. Поверь, ваши отношения только улучшатся. А Муля…

— Что — Муля?

— А с Мулей пусть мама сама разбирается, раз он ей так нравится.

Марина издала то ли всхлип, то ли смешок и неуверенно проговорила:

— Ты так говоришь, будто это просто.

— Это не просто. Но возможно. И это твое право.

Она помолчала, глядя куда-то перед собой.

— Я думала об этом. Много раз думала… Но все что-то останавливало…

— Что?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Страшно, наверное. Я никогда не жила одна.

— Ну, не боги горшки обжигают, Марин. К тому же ты не «одна» — ты сама по себе. Это разные вещи.

Марина вздохнула глубоко, по-другому. Словно что-то сдвинулось внутри.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Правда, спасибо. — И неожиданно чмокнула меня в щеку. — Пойду я… наверное…

Она поднялась и сделала несколько шагов к подъезду. Я тоже встал, готовясь уходить.

Но тут дверь подъезда распахнулась.

На крыльцо вывалился Муля — все такой же одутловатый, в мешковатом костюме. С нашей прошлой встречи он не изменился ни капли, разве что мешки под глазами набрякли сильнее, да лысина стала ярче блестеть на солнце.

Он целенаправленно двинулся к Марине, демонстративно глядя сквозь меня, словно я был пустым местом.

— Мариночка! — высоким, почти визгливым голосом обратился он к ней. — Мариночка, я тебя по всему двору ищу! Фаина Григорьевна волнуется, места себе не находит!

— Муля, я… — начала Марина.

— Ты убежала, даже не пообедав! А я, между прочим, специально принес пирог! С капустой! Твой любимый!

— Это не мой любимый, — тихо сказала Марина. — Это мамин любимый.

Муля ее не слышал. Или делал вид, что не слышит.

— И что я вижу? — Он горестно всплеснул пухлыми ручками, по-прежнему не глядя в мою сторону. — Ты сидишь тут, на холоде, якшаешься неизвестно с кем! Мариночка, это недостойно! Это противоречит человеческой морали! Что люди скажут⁈

— Муля, это мой коллега, — представила меня Марина и покраснела. —