Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

стен громоздились штабеля опечатанных ящиков, посередине стояли укрытые холстами статуи, у дальней стены поблёскивали стёкла снятых со стен картин в ярусах стеллажей. А правее, закаченные внутрь целиком, с грузом и пломбами на верёвках, выстроились в ряд пять телег Брюханова.

Старший запалил и раздал фонари. Азалия взяла свой, перехватила поудобнее, привычным движением сдвинула очки со лба на нос и пошла вдоль телег, и опять её было не узнать: движения скупые, взгляд цепкий.

Нужные телеги нашлись быстро.

— Это новодел. — Она показала пальцем на какой-то кувшин, не задержавшись возле него и пяти секунд. — Тот, с досмотра, с него всё началось. Дальше. Блюдо подлинное. Кубок подлинный, хорошая вещь, береговая чеканка. А вот ларчик — нет: петли литые, фабричные, а корпус нарочно побит и прокопчён под старину. Дальше…

Так она и шла от телеги к телеге, водя фонарём над грузом, и в каждой телеге находилось по паре десятков вещей, на которые опускались её палец и короткий приговор: фальшивка.

Я двигался следом со своей коробкой. На примерно каждую десятую помеченную вещь, обязательно такую, чтобы было внутреннее пространство, вроде горшка, и метку нельзя было так просто обнаружить я лепил их изнутри, куда не заглянет случайный глаз.

Цепкий состав схватывался намертво, метки садились как влитые. Работники отдела ходили за нами и поглядывали с любопытством. Когда обход закончился и десятая метка легла на место, я вынес приёмник к фонарю старшего и отдал ему в руки.

— Теперь главное. Охрану не усиливайте. Вообще ничего здесь не меняйте: ни постов, ни обходов, ни замков. Всё должно остаться ровно так, как заведено. Посадите одного человека при этом приборе, и пусть смотрит на стрелки. Как заметит движение, значит, меченые вещи пошли с места. Тогда поднимайте караул и берите всех, кто окажется при них, с поличным, — объяснил я.

— А ждёте вы, стало быть, чего? — Старший покрутил приёмник в руках, разглядывая стрелку.

— Подмены. Хозяин этого груза, я полагаю, попытается, пока идёт разбирательство, подменить фальшивые вещи на подлинные. Тогда экспертиза покажет чистый товар, и он выйдет из дела честным человеком, а заодно стрясет с меня дополнительных полтора миллиона за клевету. Доказательств у меня нет, есть расчёт. Если я ошибся, ваш человек поскучает недельку у прибора, вот и весь убыток.

— Я за него ручаюсь, — сказал Жаров. — И за расчёт его тоже. Сделайте, как он говорит.

Старший пожал плечами:

— Одного при приборе посадить нетрудно. Посадим, отчего ж.

— А я за этим делом пригляжу, — сказал мне Жаров уже у ворот, пока контуры возвращались на место. — Сдвинется что, узнаешь первым.

* * *

В Лавку мы с Азалией вернулись уже в полной темноте, намёрзшиеся и голодные, и с порога нас встретило тепло и запах сдобы: Сёма расстарался к приезду гостьи и накрыл на кухне настоящий приветственный ужин. Пироги у него вышли высокие и румяные, с рыбой и с капустой, и Азалия, едва попробовав, подняла на него удивлённые глаза.

— Это же наши. Новоградские.

— Конечно, наши, — степенно согласился Сёма. — Какие дома пекут. Землячка в гостях!

И за этим ужином Азалию наконец отпустило. Страх, привезённый ею еще с того самого первого визита с Брюхановым, сходил с неё на глазах: она ела с дорожным аппетитом и, отвечая на расспросы Аси, рассказывала.

Как всю весну дописывала статью про Радомирову машину и дважды ездила к Гущину на завод сверять обмеры. Как в день, когда рукопись ушла в печать, она собрала саквояж и взяла место в первом же обозе до Грозова.

Очки её за ужином опять переехали на лоб, а потом и вовсе пропали, и искали их намеренно активно всем столом, пока Ася, которой надоели наши с Семой шуточки, молча сняла их с её собственной макушки и не вложила ей в ладонь.

А потом Азалия вспомнила, где находится, и её накрыло уже совсем другим образом. Она положила вилку, медленно обвела глазами кухню и тёмные балки потолка.

— Подождите. Я ведь так до сих пор и не… Это же его стены. Настоящие, его собственные. Он их поднимал, он по этим лестницам ходил, в этой кухне, может быть, чай пил. Я с четырнадцати лет читаю всё, что о нём написано. Я его лекционные курсы конспектировала по чужим студенческим запискам, по третьим рукам. И вот я сижу в Лавке Апостофина и ем пирог. — Она прижала ладони к щекам. — Дожила…

[Скажи ей, что пироги в моих стенах удаются не хуже лекций. Милая гостья, давно у нас таких не было.]

— А библиотека? — Азалия вскинулась так, что чуть не смахнула чашку. — У него же была библиотека! Она сохранилась? Можно поглядеть? Одним глазком. Я ничего не трону. То есть трону, конечно, но очень осторожно!

Удерживать её никто и не пытался. В библиотеке она застряла до поздней ночи. Ходила вдоль стеллажей и ахала на каждом третьем корешке, даже тех, что никак с Апостофиным не были связаны.

Снимала с полки том и утыкалась в него, тут же забыв, с какой полки сняла. Села было выписывать что-то в записную книжку, уронила карандаш, полезла за ним под стол и оттуда, из-под стола, продолжала рассказывать нам, какая редкость это издание и что в Новограде за него удавятся.

Лавка подсвечивала ей полки мягким тёплым светом, услужливо ярчевшим именно там, куда гостья тянулась, и я мог только надеяться, что Азалия в своём счастье не задумается, отчего здешние лампы такие понятливые.

Спать её отправили чуть не силой, с томом под мышкой, который она выпросила до утра. Устроили гостью в моей комнате, постелив свежее, а сам я перебрался ночевать к Сёме, прихватив подушку и одеяло.

— Пётр Алексеевич, — сказал Сёма, когда я укладывался, — а барышня эта, выходит, гостит у нас, покуда дело её не кончится?

— Покуда не кончится, Сём. Будем надеяться, что кончится оно быстро.

Кончилось оно уже через день.

Жаров пришёл под вечер, отряхнул снег с плеч ещё на пороге, и по его лицу я понял всё раньше, чем он открыл рот.

— Ты был прав, — сказал он. — Этой ночью взяли.

— Рассказывай.

— Красиво сработали, между прочим, я почти залюбовался, когда читал рапорт. Ангар, ты видел, стоит вплотную к наружной ограде: с земли на него не залезть, стена глухая. Так они