Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

зверем и видел всю развилку разом, как видишь её с горы. Вот он, единственный настоящий ключ к «рабочему» варианту: не методики, не дозы, а вот эта случайная, невоспроизводимая удача.

Сейчас её не видит никто: граф не знает, его будущие учёные будут искать в дозах и методиках, потому что про дрейф не написано в папках. Но если копать достаточно долго, на смещённые контуры наткнётся любой добросовестный исследователь.

Снимет схему. И тогда «Стальной Клык» воскреснет, и клетки, как сказал Сёма, пойдут опять, потому что подгонять дрейф под расчёт станут на живых телах, сотнями.

А можно было иначе. Конфигурация после дрейфа держалась на полудюжине ключевых смещений. Вернуть их на штатные места, аккуратно, и зверю это не повредит, он уже слишком сросся с артефактами, так что ему будет все равно.

Просто из него исчезнет ответ. Исследуй потом хоть десять лет: перед тобой будет ровно то, что в папках, тупик, одинаковый со всеми сорока шестью предыдущими и с неизвестным количеством последующих. А дрейф случаен. Дрейф не повторяется по заказу.

— Лада, — сказал я тихо. — Проверь меня. Если я верну вот эти узлы, он не проснётся и не умрёт?

[Не проснётся и не умрёт. Я считала трижды. Делай, милый. И руки у тебя пусть не дрожат: ты сейчас не ломаешь. Ты хоронишь. Это работа уважительная.]

Я работал ещё около часа. Со стороны это выглядело, должно быть, как возня мастера, проверяющего отключение: подтянуть да простучать. Шесть смещённых узлов один за другим вставали на свои штатные, тупиковые места. С последним зверь стал тем, чем значился в папках: образцом номер сорок семь, неудачей, как все.

Разогнулся, и спина отозвалась за все часы на холодном полу. Ася с Сёмой смотрели на меня молча и ни о чём не спросили при этих стенах. Вопросы у обоих были написаны на лицах, и оба приберегли их до дома.

— Всё, — сказал я. — Зовём заказчика.

Граф открыл дверь на четвёртый стук, с фонарём, я провел его в столовую и от двери он оглядел картину: перевёрнутые столы, копоть по стенам, иней, спящий зверь.

— Жив? — первое, что спросил он.

— Жив. Отключён штатной системой, дышит, не проснётся. Можете звать своих исследователей хоть завтра: трогать его теперь безопасно. — Я начал собирать инструмент в сумку, не торопясь, по одному. — Заказ исполнен, Сильвестр Аркадьевич.

Граф подошёл к зверю, присел, тяжело, с одышкой, и долго смотрел. Потом осторожно, одним пальцем, тронул пластину на загривке.

— Как вам это удалось?

— Удалось трудом. — Я кивнул на Сёмино плечо. — И кровью. Подробности ремесла, вы уж простите, оставлю при себе: у мастера, как и у графа, есть свои секреты.

Он поднял на меня взгляд, и целую секунду мы смотрели друг на друга. Спроси он прямо, я бы не сказал ни слова сверх сказанного, и он это понял, и настаивать не стал: в его картине мира секрет мастера был валютой понятной и уважаемой.

— Что ж. — Граф поднялся, отряхнул колено. — Сделка есть сделка. Сведения о столичных Старейшинах будут у вас в Лавке до конца недели. Там всё: имена, расклады и то, чего от вас захотят на самом деле.

Наверху, у повозки, он коротко поклонился Асе, пожал руку Сёме, здоровую, посмотрел на кота. Мне сказал на прощание только одно:

— Вы дороже, чем я думал, Пётр Алексеевич.

Обратный тракт лёг под полозья в ранних синих сумерках. Лес по сторонам стоял уже чёрный. Ася дремала вполглаза, и Сёма долго молчал, придерживая перевязанное плечо, а потом сказал, глядя в лес:

— Зря мы его оставили, Пётр Алексеевич. Вот что хотите со мной делайте. Лежит он там, а они над ним опять с инструментом. Я просил же.

— Сёма. — Я подождал, пока он повернётся. — Скажи мне как огородник. Если из земли вынуть семя, взойдёт грядка?

— Не взойдёт. Чего ей всходить-то.

— Вот я и вынул. — И я рассказал. Про смещённые контуры, про дрейф, про единственное положение из миллионов, в которое артефакты встали сами. Про то, что час назад я разобрал это положение. — Пусть исследуют сколько угодно. Почему сорок седьмой выжил, не узнает никто и никогда. Случай по заказу не повторяется, Сёма. На том и похоронено.

Сёма слушал, и лицо его менялось на глазах: сперва окаменело, когда до него дошло, что я сделал это у графа под носом, потом оно пошло трещинами, и наконец парень расплылся в улыбке так, что стало больно смотреть на его драное плечо, которым он попытался развернуться ко мне всем корпусом.

— Так это что ж выходит. Выходит, всё? Совсем всё? Никаких больше клеток? Ай да вы! — Он покрутил головой и повторил с чувством: — Ай да вы, Пётр Алексеевич. Спасибо. От меня и… ото всех… них. Они сказать не могут, так я за них.

— На здоровье, — отозвалась за меня Ася, не открывая глаз. — А теперь оба помолчите, дайте женщине поспать. Жечь холодом, чтоб вы знали, это вам не дверь плечом вынести.

Сёма притих, посмотрел на неё и заботливо, здоровой рукой, приобнял ее за плечи.

В город въехали каждый со своим. Грозов спал. Повозка катила по пустым улицам, фонари горели через два на третий, окна стояли тёмные. Ася спала уже по-настоящему, привалившись к здоровому плечу Сёмы. Кот сидел между нами, тёплый изнутри. Я смотрел на проплывающие тёмные дома и считал повороты до Лавки.

Повозку осадило так, что нас швырнуло вперёд и тут же вмяло обратно в спинку. Ася вскинулась. Сверху ругался извозчик:

— Тпру-у! Стой! Стой, тебе говорят!.. Вот же зараза мелкая!

Мы выглянули. Лошадь топталась и шевелила ушами, а посреди дороги, в трёх шагах от копыт, стояла собачонка. Мелкая, кудлатая, на коротких ножках, светлой масти, под самый цвет снега, оттого с козел её и углядели в последний миг. Стояла она столбиком и не двигалась.

— Под самые копыта, а! — Извозчик привстал и махнул на неё рукавицей. — Кыш! Кыш, дура! Задавлю!

Собачонка метнулась к сугробу у обочины, прижалась к нему и осталась там, поджав хвост. Видно было, как её трясёт.

— Погоди шуметь, — сказал ему Сёма и полез вниз, держась за борт здоровой рукой.

Подошёл он не сразу. Остановился шагах в пяти, присел на корточки прямо в снег и