Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

часть работы сюда, под поместье, нанял нескольких человек из проекта и продолжил частным порядком. Здесь лаборатория. Он вёл её до самой смерти, умер в своей постели, от старости, три года назад.

— А собаки? — спросил Сёма из-за моей спины. Голос у него был нехороший.

— Собак, принимая наследство, я велел осмотреть. То, что я увидел… — Граф впервые за разговор подбирал слова. — Это были уже не собаки, молодой человек. Это были мучения на четырёх ногах. Я распорядился прекратить их страдания, всех до одной. Людей распустил с подпиской о молчании, лабораторию законсервировал. Но полгода назад, при консервации уже второй очереди, рабочие вскрыли потайную камеру, о которой не знал даже я. Кто-то из ученых держал там один экземпляр отдельно. Образец номер сорок семь.

Он помолчал. Потом продолжил:

— Сорок седьмой выжил там, где легли все. Принял полный курс вживлений, набрал расчётную силу. Цель проекта, достигнутая полностью. С одной поправкой: он безумен. Не зол, не одичал, а именно безумен, необратимо. Рабочих, которые его выпустили, он подрал так, что смотреть было жутко, но благо все выжили. Комплекс заперли. С тех пор он там один. Есть ему не нужно, артефакты питают его сами. Полгода я ищу человека, способного с ним справиться, но не нахожу никого подходящего.

— Справиться, — повторил я. — Уточним терминологию. Убить?

— Отключить. — Граф выделил слово. — Он, Пётр Алексеевич, давно уже наполовину артефакт, и в нём заложена штатная система отключения. Усыпить, остановить, как останавливают механизм. Не убивая.

— Зачем?

Вопрос повис в холодном воздухе. Граф поднял фонарь, и тени съёжились обратно.

— Затем, что живой работающий образец это доказательство, что проект не был безнадёжен. Безумие можно изучить и снять, стабильность докрутить. С таким доказательством работы отца можно предъявить военному ведомству как успех, а не как преступление, и возобновить проект.

— Любопытно выходит, Сильвестр Аркадьевич, — сказал я. — Собак вы добили из человеколюбия. Но этого зверя, безумного и мучающегося не меньше тех, велите сохранить, чтобы проект, который их всех погубил, можно было однажды продолжить. Если вы и вправду не хотите его продолжения, отчего не избавить от мучений и сорок седьмого? Было бы и милосерднее, и проще: на мёртвого зверя нашёлся бы исполнитель в первый же месяц.

Граф выдержал мой взгляд не моргнув.

— Оттого, что сохранить образец не значит снова мучить. Он не страдает в обычном смысле: его рассудка больше нет. А если его изучить, то и возобновленные эксперименты уже перестанут быть такими негуманными, ведь все будет куда проще и для людей, и для животных. Я не учёный и не палач, Пётр Алексеевич. Я наследник, разбирающий завалы, и разбираю их теми средствами, какие есть.

Сказано было гладко, и в свою пользу он, возможно, даже верил искренне. Только гуманизмом тут не пахло: пахло собственной шкурой, добротно выделанной и очень дорогой её хозяину.

Что ж, по крайней мере честная валюта.

— Условия принимаются, — сказал я вслух. — Открывайте.

Граф взялся за штурвал. Запор провернулся с длинным ржавым стоном, и бронированная дверь подалась внутрь, в темноту.

— Дальше я не пойду, — сказал граф. — Буду ждать тут. Постучите в дверь четыре раза, когда закончите. — Он помедлил. — Очень надеюсь услышать этот стук.

За дверью стояла темнота, и темнота эта пахла. Железом, плесенью, холодной пылью и поверх всего зверьем: густым, застарелым псиным духом, въевшимся в самый камень.

Ася засветила над ладонью шар синего огня и подняла его над головами. Из темноты проступил коридор: длинный, прямой, с потолком в трубах и проводке, со стенами, крашенными когда-то в казённый зелёный цвет.

Краска лежала лохмотьями, с потолка свисали погрызенные провода. По штукатурке, на высоте колена и ниже, шли борозды. Четыре параллельные глубокие борозды, потом ещё четыре, и ещё, десятками, сотнями, во всю длину коридора, словно кто-то месяцами ходил тут и точил когти о стены за неимением другого занятия.

Кот пошёл первым. Он ступал на удивление тихо для своих кило, низко неся голову. Литая шерсть его ловила Асин огонь, и уши поворачивались на каждый звук. Звуков, впрочем, было два: наши шаги да редкая капель где-то в трубах.

Первый зал открылся по левую руку: вольеры. Два ряда клеток в полтора человеческих роста, решётки в палец толщиной. Дверцы стояли распахнутыми, внутри темнели истлевшие подстилки, у решёток миски с присохшим окаменевшим месивом. На табличках по клеткам шли номера: сто девятый, двести одиннадцатый, двести четырнадцатый. На некоторых решётках прутья были выгнуты наружу.

Дальше пошли операционные, со столами под широкими лампами, с ремнями на столах. У стены лежала опрокинутая каталка, рядом рассыпался лоток: инструмент, ржавый, назначение половины его я понимал и предпочёл бы не понимать дальше. По полу везде шли следы: широкие, когтистые, кругами и восьмёрками, поверх друг друга.

[Милый. Посмотри налево, на стол с бумагами. Только посмотри, не задерживайся.]

На столе у стены лежали папки. Серые, казённые, с грифом и номерами по корешкам: «Образец 31», «Образец 82», без имён. Верхняя была раскрыта, и с пожелтевшего листа на меня глянула вычерченная тушью собачья фигура в разметке: посадочные места под вживление, аккуратные цифры вдоль хребта. Чертёж как чертёж. Я за свою жизнь прочёл их тысячи. Только размечен был не механизм.

Сёма посмотрел на чертёж через моё плечо и отвернулся. Больше он по сторонам не глядел: шёл и смотрел только вперёд, и желваки у него ходили под кожей.

Мы прошли весь главный коридор, заглядывая в залы. Склад с пустыми стеллажами. Душевая с сорванной дверью. Зверь побывал везде. И зверя не было нигде.

[Он знает, что вы здесь.]

Коридор повернул и вывел к двустворчатым дверям с круглыми окошками. За ними угадывался зал побольше: столы в ряд, перевёрнутые стулья. Бывшая столовая для работников.

Кот у дверей остановился. Шерсть-имитация на его загривке поднялась дыбом, медленно, пластина за пластиной, со звуком, с каким раскрывается веер.

Из глубины зала, из темноты за дальними столами, на нас смотрели два тусклых жёлтых огня. Они мигнули и начали подниматься над полом.

Волкодав. Громадный, мне по пояс в холке, со свалявшейся бурой шерстью, сквозь которую по всему телу проступали артефакты: пластины и оплётки на суставах, тускло отблескивающие металлом и камнем.

Я видел их разом, во всей красе, и от этого делалось нехорошо: контуры шли по зверю гроздьями, врастая друг в друга, и добрая половина