Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

— Прибор я велел перенести сюда, ближе к окнам, — сказал он вместо приветствия. — Свет тут лучший в доме. Что еще нужно?

— Стол под инструмент и чтобы в зал никто не входил, пока я работаю.

— Никто и не войдет. — Он помолчал и добавил суше, чем требовалось: — Кроме меня. Я буду присутствовать.

— Как угодно.

Зал коллекции занимал угловую половину этажа, и я, войдя, в первую минуту забыл, зачем пришел. Вдоль стен, за стеклом шкафов, стояло собрание, о котором я до сих пор только читал в каталогах, и чтение, как выяснилось, не готовило ни к чему.

Веера из кости с магической подсветкой по пластинам. Шеренга табакерок, от грошовых до государевых. Трость прадеда нынешнего князя: черное дерево, а по дереву вилась работа такой старой школы, что я невольно замедлил шаг. Перстень отзывался на этот зал непрерывным тихим гулом.

Отдельным островом, на собственном столике под стеклянным колпаком, стояла шахматная доска с партией, застывшей на середине: фигуры костяные, доска наборного дерева, и над доской, сантиметрах в пяти от клеток, висели в воздухе слабые призраки фигур: воины над пешками, кавалеристы над конями, требушеты над ладьями и так далее, готовые атаковать противника в любой момент.

Голограф стоял у среднего окна, на постаменте, укрытый чехлом. Лука Фомич снял чехол сам, обеими руками, и отступил на шаг.

Прибор был очень красивый и изящный, куда более тонкой работы, чем тот, что был у Поветского. Тумба орехового дерева мне по пояс, бронзовая арматура, наверху линзовый венец из шести линз на кольцевом ходу. Диск, очерчивающий периметр записи и воспроизведения, не был установлен, его сегменты были убраны в специальные держатели на боку голографа. На передней панели, в бронзовом картуше, были выгравированы инициалы «М. П.» и веточка вереска.

— Он не запускался двенадцать лет, — сказал Лука Фомич ровно. — Последний раз его включали при ее сиятельстве. После… — он не стал договаривать. — Осматривайте.

Я начал, как начинаю всегда, с самого простого. Обошел прибор кругом. Проверил ход линзового венца: в порядке. Открыл ревизионную дверцу тумбы: внутри, в полутьме, тускло отсвечивала контурная начинка, плотная и многослойная, на первый непросвещенный взгляд целая.

Камертон, однако, сказал другое. Я приложил его к бронзовой раме, дал звук и услышал совершенно характерный звук. Дефект был. Камертон не говорил, где.

— Сломан, — сказал я Луке Фомичу. — Действительно. Теперь мне нужно найти место, и это будет долго. Садитесь, если намерены смотреть: стоя вы это ожидание не выстоите.

Он остался стоять у окна, сложив руки за спиной, и стоял так весь первый час и весь второй.

Дома я нашел бы поломку за четверть минуты: Лавка увидела бы ее раньше, чем я открыл дверцу. Но здесь у меня был перстень, что уже делало мою работу куда проще, чем у большинства пытавшихся починить этот прибор мастеров. Тем не менее по сравнению с моноклем это, конечно, было совершенно не то и я вел медленный осмотр по секторам, сверху вниз, слой за слоем.

Первый слой, распределительный, был чист. Второй, венечный, тот, что кормил линзы, чист. На третьем я зацепился было за подозрительное утолщение, но в итоге убедился: родное, заводское, у столичной школы такие ребра жесткости. Четвертый чист. Пятый чист, но тут уже приходилось изголяться, просто чтобы подлезть восприятием к нужному месту.

[Милый, что там?]

Лавка, хотя и могла через часы ощущать ману, когда я пользовался перстнем, уже начинала уступать мне в тонкости восприятия.

«Ищу, — подумал я. — Верхние слои целы. Иду глубже».

[Давай. Я сейчас не особо помощница, но я тут. Просто знай, что я тут.]

Поломку я нашел на исходе третьего часа, на такой глубине, куда даже с перстнем доставал уже на пределе: седьмой слой, сердце прибора. Узел памяти образа, плотный клубок вязи размером с грецкий орех, был частично мертв.

Проблема была в том, что лежал этот мертвый орех не с краю, а в самой гуще: над ним, под ним и вокруг него шла живая, здоровая, плотно спеленутая вязь шести слоев. Замкнутое повреждение. Худшее из возможного.

Я выпрямился и некоторое время просто дышал.

Дорога к узлу через слои исключалась, я только поврежу имеющиеся контуры. Искусственно «убить» прибор и работать по мертвому нельзя было тоже: без питания шесть верхних слоев потеряют настройку, и главная ценность голографа — частичный образ Марии Петровны, запечатленный им, исчезнет, а это было едва ли не хуже всего остального. Оставался третий путь.

— Нашел. — Я подошел к Луке Фомичу, чтобы говорить это в лицо, а не через зал. — Выгорел узел в глубине, в сердце прибора. Чинить можно, я берусь, но путь один: я построю прибору обходные пути питания, переведу его на них, а поврежденный фрагмент на время отключу. Потом верну все как было, разумеется. Если я ошибусь, прибор умрет и уже без шанса на починку. Я не ошибусь. Но сказать вам «без риска» я не вправе.

Лука Фомич смотрел мне в лицо, не мигая, потом тихо сказал:

— Работайте.

До темноты я готовил обвод. Гравер встал у окна на своей станине, и зал наполнился звуком, которого эти стены, полагаю, не слышали никогда. Накладки я привез заготовками, и теперь гравировал по каждой обводной контур под свой слой, сверяясь с обмерами, снятыми перстнем — он и такое умел.

Работа была не тонкая, но безжалостная к ошибкам: обводной контур должен принять питание слоя один в один.

Лука Фомич давно уже не стоял, сидел в кресле, которое велел себе принести. К вечеру шесть пластин лежали готовые, и я, честно посмотрев на свои руки, объявил, что на сегодня все: мне нужно отдохнуть. Снаружи, за окнами, начинался дождь и я уже предвкушал, как сладко и крепко засну под этот звук.

Перед уходом я накрыл прибор чехлом и проверил, как стоят у постамента ящики с накладками.

— Завтра к восьми вернусь, — сказал я. — Тогда все и решится.

— Я распоряжусь о пропуске. — Лука Фомич проводил меня до дверей зала.

Больше он в тот день не сказал ничего.

Дома я съел, что дали, выслушал от Аси, что выгляжу на шестьдесят, и лег, и последнее, что