Некрохакер Гробницы - Сергей Александрович Плотников

— Н-ну… — протянула Игнис. — Он очень умен. Это многих привлекает!

— В принципе, да… — неожиданно согласилась с ней Олла.

— Ой, — сказала Тея. — Серьезно⁈

— Я же не сказала, что нахожу привлекательным Агрима сейчас! — воскликнула Олла. — Но, в принципе, такой типаж… ну… почему бы и нет. С Владом, конечно, никакого сравнения, — она лукаво поглядела на меня, явно поддразнивая. Вот ведь!

— Так, — произнес я, примерно догадываясь, что будет дальше, если вовремя не ретироваться. В краску вгонят так точно. — Зря я это вывалил сейчас. По-моему, мне лучше не присутствовать при вашем обсуждении!

— По-моему, мне тоже! — Элсин встал из-за стола одновременно со мной. — Доброго вечера, дамы! Игнис, жду. Надеюсь, часа на обсуждение вам хватит?

Ройга расхохоталась.

Глава 18

Как перестать понимать эту жизнь и начать охреневать

Интерлюдия. Хьялмар Агрим и новая жизнь

Лежанка мягкая и теплая, одеяло немного отдает лавандой — вещи в сундуках перекладывают этой травкой, чтобы отгонять моль. Еще вкусно, кисловато пахнет тесто: мама месит хлеб на завтра. В стене пиликает сверчок. В кухне за занавеской потрескивает печь. Швыркает точило: отец точит ножи. Хьялви спит у бабушки в постели, потому что он покашливает и горло у него болит — чтобы бабушка смотрела за ним ночью. Но сейчас он не спит. Он так, дремлет и слушает разговор.

— … И стоял, и смотрел за этими утками, валеночки уже промокли, шапка промокла, а сам стоит и смотрит! Я ему говорю: ты что, уток считаешь? Он мне: ну да, матушка, в этом году на пять больше прилетело, чем в прошлом — это они друзей привели?

— Друзей, ишь ты! — хмыкает отец.

— Ты смеешься… Ну куда это годится? Блажной он какой-то. Что из него вырастет⁈ Если раньше от грудного жара не помрет! — это мама, сердится. Но Хьялви знает, что сердится она не по-настоящему, а понарошку. Волнуется за него, вот и сердится.

— А вам его в город надо, на учебу, — это бабушка. Голос у нее надтреснутый и какой-то шутливый всегда, даже если говорит она серьезно. — Пусть полный курс при городском храме закончит. Голова у него для цифр хорошая, наблюдательный. Может, потом приказчиком в лавку устроится, сытно жить станет, братьям помогать… Хансель его приютит, они с женой не обидят.

Мама сердито, возмущенно сопит.

— Матушка! — возмущается она. — Опять ваши затеи! Ну куда это годится? Эдгар в помощники окружного писаря пошел из-за вас, Калле — к травнику пристроили, Юстин вон, как снег совсем сойдет, перваком в семью мельника…

— Юстин — это не матушка, — усмехается отец. — Это он сам горазд, да так, что аж со свадьбой торопиться приходится.

— А кто, как не матушка, мельникову дочку у нас привечала?.. Оно все хорошо и прибыльно, да кто ж Ральфу-то по хозяйству будет помогать⁈ Вы о собственном сыне-то подумали? А мне⁈ Я одна кручусь-кручусь, света белого не вижу, а вы всех моих сыновей на сторону сговариваете⁈ Хьялви только-только семь исполнилось!

— Ты, дорогая моя, жизнь плохо понимаешь, — без всякой обиды говорит бабушка. — Земли у нас немного. Я, чай, сколько билась-билась, чтобы мужнин надел целиком удержать, да где вдове с мелким сыном! То продали, другое продали… А назад уж никак не выкупить, разве вот только дальние покосы, как о прошлом годе. Хорошо хоть, без долгов вытянулись, и Ральф здоровым вырос. И что теперь? Эдгар — да, помощником писаря, да только всю жизнь он там не просидит, нашего судью переведут на другое место — он и писаря с собой заберет, а Эдгара они не возьмут: читать он выучился, счету выучился, но законам и всяким премудростям — нет, не при нашем храме! Так пусть сейчас монетку подкопит, будет, на что свадьбу справить через годик да этот новомодный клубень из нового младшего мира для посева закупить, о котором все говорят. А если на Калле, на Юстина да на Хьялви землю делить — каждому и вовсе лоскуток достанется, с которого не прокормишься! Так что надо всякого заранее пристраивать, пока еще мальчишки. Хьялви, кажись, из всего выводка самый смышленый, хоть и младший. И я не потому говорю, что он у меня любимый внучек, а потому что глаза и уши еще от старости мхом не покрылись. Так-то я бы его при себе, конечно, оставила — смотреть да радоваться! Но надо ему учиться, надо.

— На какие шиши? — грозно спросила матушка.

— А вот на те деньги, что Эрик Младший в долг брал да вчера вернул.

— Матушка! Это же мы хотели вас в город свозить, спину подлечить у хорошего лекаря!

— И-и, куда уж меня лечить, старуху такую, скриплю — и ладно! Как по весне жизнюк посевы побыстрее из земли выгнать приедет, так сунем ему лишнюю монету, чтобы боль снял, и хватит мне.

— Так ведь уже так делали, не помогло!

— Помогло, легче мне стало… Эх, жалостливая ты, Фрида, только неразумная. Обо мне беспокоишься, о Ральфе беспокоишься, себя жалеешь… а надобно не жалеть, а в будущее смотреть! Спина что — поболит да скрючит, убить не убьет. Хьялви поучить — это сейчас важнее…

— А что про нас люди скажут⁈ Что мы матушке на лечение денег пожалели?

Бабушка смеется.

— Так, все, — веско говорит отец. Точило перестает швыркать. — Будет так, как сказала матушка.

Отец всегда поступает так, как бабушка считает верным. Хотя бабушка вроде не командует. Зато обычно всегда права. «Спросить бы у нее, как быть с Петером, — с тоской думает Хьялви в полусне. — Уж она бы подсказала! Она бы не допустила…»

Но ведь Петер появился позже, гораздо позже! Когда Хьялви уже вырос. И ушел, когда Хьялви почти состарился, бросив напоследок: «Ты мне больше не отец!» А бабушка умерла всего года через три после того разговора на кухне, не успела даже узнать, что ее жертва со спиной была напрасной — Хьялви оказался некромантом, и в итоге его учили за счет Цеха…

Бабушка была низенькой, с коричневым лицом и скрюченными коричневыми пальцами, она всегда чуть-чуть улыбалась и любила хвастаться, что в отличие от