Для тебя бессмертный - Сим Симович

Она встала. Движения плавные, несмотря на усталость. Взяла зайца за задние лапы. Осмотрела.

— Шея сломана. Чисто. Не мучился. Ты умеешь убивать без боли.

— Боль портит мясо. Горчит.

— И душу портит, — добавила она тихо.

Она убрала добычу в тень, накрыв лопухом. Потом повернулась к нему. В руках оказался пучок травы.

— Вчера плечо было перевязано. Грязной тряпкой. Сегодня повязки нет.

Взгляд уперся в правое плечо, где под прорехой гамбезона виднелась кожа.

— Зажило.

— Покажи.

Приказ. Мягкий, но не терпящий возражений. Так мать говорит ребенку. Так лекарь говорит солдату.

Виктор замешкался. Инстинкт требовал скрыть. Защитить уязвимость. Не показывать неестественную скорость регенерации.

Но она уже сделала шаг вперед. Ее рука потянулась к плечу.

Отступать — значит показать страх. А зверь не боится.

Он позволил.

Пальцы коснулись ткани гамбезона. Отодвинули край.

Лунный свет упал на кожу.

Раны не было. Даже шрама не осталось. Только бледное пятно новой, молодой кожи, отличающееся по цвету от загорелой и обветренной плоти вокруг. Гладкое, как у младенца.

Она провела пальцем по этому пятну. Холод подушечки обжег.

Замерла.

Глаза поднялись к его лицу. В них плескалось понимание. И страх? Нет. Благоговение. Смешанное с ужасом, но не тем, что заставляет бежать.

— Вчера там была дыра. Я видела кровь. Много крови. Стрела пробила глубоко.

— У меня плохая память на раны. Тело забывает их быстро.

Она не отдернула руку. Наоборот, ладонь легла на место бывшего ранения, накрывая его полностью. Тепло. Живое тепло проникло сквозь кожу, достигая мышц, костей, самого сердца.

— Это не тело забывает, — прошептала она. — Это Бог не дает тебе умереть. Или Дьявол не хочет тебя забирать.

— Им все равно. Я просто живучий.

Она убрала руку. Вернулась к камню, взяла пучок, который перебирала раньше. Растерла листья в ладонях. Запахло резко, горько. Полынь? Тысячелистник?

— Сядь.

Виктор послушно опустился на плоский камень. Он был выше ее даже сидя.

Она подошла. Нанесла растертую кашицу из трав на то место, где была рана. Зеленый сок окрасил бледную кожу.

— Зачем? — спросил он. — Там нет раны.

— Память о боли остается. Трава вытянет память. И… если кто увидит зелень, подумает, что лечишься. Меньше вопросов.

Мудрость. Простая житейская хитрость. Она понимала. Понимала опасность быть другим.

— Спасибо.

Слово прозвучало глухо. Непривычно.

Она отошла к источнику. Зачерпнула воду глиняной чашей. Принесла ему.

— Пей. Ты сухой, как старый пергамент.

Виктор принял чашу. Глина хранила прохладу земли. Вода была ледяной, сладкой. Он пил медленно, чувствуя, как влага наполняет иссушенные жилы. Каждый глоток — маленькая жизнь.

Она стояла рядом, скрестив руки на груди, наблюдая.

— Ты не из этих земель, — сказала она. — И не франк. Не сакс. Глаза северные. Лед.

— Я ниоткуда.

— У всех есть место, где зарыта пуповина. Где ты родился, Виктор?

— В кургане. Под Йорком.

— Человек не рождается в могиле. Из могилы встают мертвецы.

— Может быть.

Он допил. Протянул чашу обратно.

Их пальцы соприкоснулись. Снова этот разряд. Искра. Не электричество — узнавание. Одиночество встретило одиночество и узнало свое отражение.

— Как тебя зовут? — спросил он, хотя знал имя. Оно висело в воздухе, нашептанное ветром.

— Елена.

— Елена… — он повторил. Звук мягкий, текучий. Не то что «Виктор» — хруст камней. — Красиво.

— Обычное. Здесь многих так зовут. В честь той, что нашла Крест. Или той, из-за которой сгорела Троя.

— Из-за тебя Троя не сгорит.

— Из-за меня уже сгорел мой дом. И моя семья.

Она отвернулась. Подошла к корзине с бельем. Начала складывать высохшие вещи. Движения стали резкими, дергаными. Боль воспоминаний прорвалась сквозь маску спокойствия.

— Они пришли ночью, — сказала она, не глядя на него. — Не крестоносцы. Не сарацины. Просто люди с мечами. Им было все равно, какой Бог. Им нужно было золото и…

Она замолчала. Руки сжали грубую ткань рубахи так, что побелели костяшки.

— Я спряталась в цистерне для воды. Сидела там два дня. Когда вышла — никого не было. Только пепел и мухи.

Виктор смотрел на ее спину. Узкие плечи под темной тканью. Хрупкость, в которой скрыта стальная жила выживания.

Он знал эту историю. Он слышал ее тысячу раз, на разных языках, в разных веках. Менялись декорации, суть оставалась. Слабые платят за амбиции сильных.

— Кто это был?

— Бандиты. Дезертиры. Какая разница? Их лица я не видела. Но запах… запах гари и грязного железа я помню.

Виктор встал. Подошел сзади. Не прикоснулся. Просто встал стеной, закрывающей от ветра и тьмы.

— Здесь опасно. Ты одна.

— У меня ничего нет. Кроме развалин и воды. Что у меня взять?

— Жизнь.

— Жизнь здесь стоит дешевле воды. Ты сам знаешь.

Она повернулась. В глазах стояли слезы, но не пролились. Гордость держала их в узде.

— Зачем ты ходишь сюда, Виктор? За водой? В лагере есть вода, пусть и плохая. За мясом? Ты охотник, ты можешь съесть его сам. Зачем ты кормишь меня?

— Я не знаю.