Для тебя бессмертный - Сим Симович

Виктор поднес руку к лицу. Вдохнул запах мази.

Арника и зверобой.

Запах надежды.

Завтра Бертран погонит их расчищать завалы у Проклятой Башни. Там будет ад. Камнеметы, стрелы, греческий огонь.

Но сегодня ночью у него была тайна.

И эта тайна делала его сильнее любой брони.

Над Акрой взошла утренняя звезда. Венера.

Виктор смотрел на нее, пока веки не стали тяжелыми.

Зверь спал. Человек бодрствовал.

И человек улыбался. Едва заметно, уголками губ, в темноте, где никто не мог этого увидеть.

Рассвет над лагерем крестоносцев всегда наступал одинаково — с запахом мочи и криком муэдзина, доносящимся со стен Акры. Этот звук, тягучий и чужой, ввинчивался в уши, напоминая, что ты на вражеской земле. В ответ начинали бить колокола походных церквей, но их звон был жидким, дребезжащим, словно сама медь устала от войны.

Виктор открыл глаза за секунду до общего подъема. Обычно пробуждение было резким, как прыжок из ледяной воды. Сегодня оно было другим. Плавным. Медленным.

Первое, что он почувствовал — не привычную ломоту в суставах и не голод, а запах. Слабый, почти исчезнувший, но все еще различимый аромат на левой руке. Тимьян и зверобой.

Он поднес ладонь к лицу. Костяшки, смазанные ночью мазью, зажили. Краснота спала, короста подсохла и отваливалась чешуйками. Но главное — кожа помнила прикосновение прохладных пальцев.

— Подъем, крысы! — голос сержанта Бертрана прозвучал над ухом как удар хлыста. — Солнце встало, война ждет! Кто не встанет на счет «три» — останется лежать вечно!

Лагерь зашевелился. Кряхтение, кашель, матерная брань. Люди выползали из-под рваных одеял, похожие на личинок, потревоженных в гнилом пне.

Жан вскочил, протирая закисшие глаза. Он выглядел бодрее, чем обычно. Ночное мясо и вода сделали свое дело.

— Снилось… — прошептал он, натягивая сапоги. — Снилось, что я в таверне в Руане. И там жареный гусь. Целиком.

Виктор молча поднялся. Стряхнул пыль с гамбезона. Проверил фальшион. Привычные движения, доведенные до автоматизма. Но в них исчезла резкость. Машина войны получила смазку.

Путь к траншеям лежал через сектор фламандцев. Здесь всегда было грязно и шумно. Фламандцы, здоровые мужики с красными лицами, славились своим буйным нравом и любовью к поножовщине.

У полевой кухни собралась толпа. Очередь за пайкой — жидкой кашей на воде.

В центре толчеи назревал конфликт.

Трое фламандцев зажали в кольцо маленького, щуплого солдатика — видимо, из новобранцев. Парень прижимал к груди миску с кашей, глядя на амбалов с ужасом.

— Делись, щегол, — прорычал один из громил, тыча пальцем в грудь парня. — Тебе много. Лопнешь. А нам силы нужны, мы рыцари, не то что ты, навозный жук.

Парень мотал головой, не смея ответить.

— Это моя пайка… Я два дня не ел…

— Теперь наша.

Громила выбил миску из рук солдата. Каша шлепнулась в грязь. Смех. Жестокий, лающий смех сытых хищников над слабой жертвой.

Фламандец замахнулся для удара — просто так, ради развлечения, чтобы добавить унижения.

Обычно Виктор прошел бы мимо. Это закон джунглей. Слабый умирает или подчиняется. Вмешиваться в чужие разборки — тратить энергию, наживать врагов. Зверь внутри был прагматичен: не твоя стая — не твои проблемы.

Но сегодня запах тимьяна на руке изменил настройки.

Искра. Та самая, о которой говорила Елена. «Забота лечит душу».

Виктор остановился.

— Жан, держи, — он сунул «Крысе» свой шлем.

Он шагнул в круг. Тень от его фигуры накрыла фламандцев.

Громила с опущенным кулаком обернулся. Увидел гиганта в грязном, рваном гамбезоне, с лицом, похожим на скалу.

— Чего надо, урод? Иди своей дорогой.

— Подними, — голос Виктора был тихим. Глухим. Как треск льда на озере.

— Что?

— Подними миску. И отдай ему свою.

Толпа затихла. Зеваки, ждавшие драки, почуяли кровь.

Фламандец побагровел. Его рука потянулась к ножу на поясе.

— Ты бессмертный, что ли? Или просто дурак? Я тебя сейчас на ремни порежу!

Он рванулся вперед, выбрасывая руку с ножом. Удар, рассчитанный на то, чтобы вспороть живот.

Виктор не стал уклоняться. Он сделал шаг навстречу. Вплотную.

Его левая рука — та самая, которую мыла Елена — перехватила запястье врага. Мягко. Без хруста костей. Просто остановила движение, как стена останавливает ветер.

Правая рука легла фламандцу на шею.

Не ударила. Не сжала горло, ломая хрящи.

Просто прижала.

Виктор смотрел в глаза громиле. Голубые льдинки против налитых кровью бычьих глаз.

— Вчера я убил троих, — сказал Виктор. Спокойно. Доверительно. — Одного лопатой. Другого удавил. Третьего… не помню. Ты хочешь быть четвертым? Из-за каши?

Фламандец замер. Он почувствовал силу в этой руке. Силу, которая могла оторвать ему голову прямо сейчас, но почему-то не делала этого. Он увидел в глазах Виктора не ярость, а пустоту. Бездну, в которую лучше не заглядывать.

Нож выпал из его пальцев в грязь.

— Нет… — прохрипел он.

Виктор отпустил его. Чуть подтолкнул в спину.

— Отдай ему пайку.

Фламандец, трясущимися руками, протянул свою миску перепуганному новобранцу. Тот схватил еду и юркнул в толпу, даже не сказав спасибо.

Виктор не ждал благодарности.

Он повернулся и пошел дальше. Толпа расступалась перед ним молча. Фламандцы смотрели ему вслед со смесью ненависти и страха, но никто не двинулся с места.

— Ты