Для тебя бессмертный - Сим Симович

Это спокойствие обезоруживало. Виктор не знал, что делать. Убивать? Некого. Защищаться? Не от кого.

Стоять и смотреть?

Он стоял и смотрел. Смотрел на ее руки — грубые, красные от холодной воды, с короткими ногтями. Руки труженицы. Руки, которые создают чистоту посреди грязи.

Зверь внутри затих. Свернулся клубком и закрыл глаза. Ему было хорошо. Просто от того, что она была рядом.

Странная магия. Сильнее рун. Сильнее крови.

— Мне нужно набрать бурдюки, — сказал он, нарушая тишину.

— Набирай.

Она не обернулась.

Виктор достал мешок. Начал наполнять емкости. Звук льющейся воды смешивался со звуком капель, падающих с мокрого белья.

Наполнив все, он завязал горловину мешка. Тяжесть. Привычная, приятная тяжесть.

Нужно уходить. Скоро рассвет. Патрули усилятся.

Он закинул мешок на плечо.

Посмотрел на ее спину.

— Я приду снова.

Это не был вопрос. Это было обещание. Угроза? Нет. Констатация факта.

Она обернулась. Посмотрела ему в глаза. Прямо в голубую бездну.

— Приходи. Если смерть не заберет тебя раньше.

— Она пыталась. У нее сломались зубы.

Виктор развернулся и шагнул в темноту, прочь от источника, прочь от запаха чабреца.

Обратный путь был быстрым. Он почти бежал, не чувствуя веса воды.

Жан ждал его у куста, трясясь от холода и страха.

— Ты долго! Я слышал шорохи… Думал, волки.

— Нет здесь волков. Только шакалы.

Виктор бросил ему половину лепешки.

— Ешь.

Жан схватил хлеб.

— Откуда? Ты ограбил кого-то?

— Подарок.

— От кого? От духа?

— От женщины.

Они спускались в долину, в удушливый мрак «Ничьей земли».

Жан жевал на ходу, давясь крошками.

— Она настоящая? Или ведьма?

— Настоящая. Слишком настоящая для этого места.

Лагерь встретил их запахом гари. Но теперь этот запах не казался таким всеобъемлющим. В памяти ноздрей застрял аромат тимьяна. Якорь. Точка отсчета.

Они пробрались через завалы к своей стоянке.

Бертран спал, сидя у потухшего костра, положив руку на меч. Сержант открыл один глаз, когда Виктор сбросил мешок с водой.

— Добыл? — хриплый голос.

— Добыл.

— Чистая?

— Слеза младенца.

Бертран кивнул, закрыл глаз.

— Живи пока, Бессмертный.

Виктор сел у стены. Вытянул ноги. Новые сапоги жали, но это было терпимо.

Он достал из кармана финик, который не доел днем. Покрутил в пальцах.

Елена.

Теперь у мира появилось имя. И у войны появился смысл. Не просто выжить. А вернуться туда, к источнику. Чтобы еще раз увидеть, как она развешивает белье, не боясь чудовища.

Звезды над головой начали бледнеть. Восток серел. Приближался новый день. День лопат, стрел и грязи.

Но теперь у Виктора была тайна. И эта тайна грела лучше, чем вино.

Он закрыл глаза и впервые за долгое время увидел сон без огня. Сон, в котором была просто вода. И тишина.

Дни в лагере под Акрой слились в одну бесконечную, мутную полосу, похожую на бред лихорадочного больного. Время потеряло счет. Рассветы приносили жару, закаты — холод и страх, а ночи были наполнены стонами и шорохами. Солнце, белый палач, всходило на эшафот неба каждое утро, чтобы медленно сдирать кожу с тысяч людей, копошащихся внизу, в грязи и собственных нечистотах.

Эпидемия, дремавшая в начале осады, теперь подняла голову. «Лагерная болезнь». Она не щадила ни рыцарей в шелках, ни пехоту в дерюге. Люди угасали за пару дней. Сначала живот скручивало узлом, потом начиналась рвота черной желчью, а следом приходила кровавая диарея, вымывающая жизнь капля за каплей. Человек высыхал, превращаясь в обтянутый пергаментом скелет, и умирал, лежа в луже собственной грязи.

Виктор шел сквозь ряды лазарета. Ему нужно было пройти здесь, чтобы сократить путь к интендантским складам. Воздух в шатре стоял плотный, сладковатый от запаха гангрены и кислого вина. Мухи — жирные, ленивые, с изумрудными брюшками — покрывали лица больных живой, шевелящейся маской. Санитары, с замотанными тряпками лицами, ходили между рядами, собирая урожай смерти. Тех, кто перестал дышать, стаскивали крючьями на волокуши.

Отец Томас был здесь. Священник сидел на табурете у изголовья умирающего юноши. Ряса Томаса, когда-то черная, стала серой от пыли и засаленной от жира. Он держал в дрожащих руках чашу с водой, пытаясь напоить парня, но вода текла мимо рта, на грязную рубаху.

— Пей, сын мой… — бормотал Томас. В его голосе не было веры, только механическая привычка. — Пей, и Господь облегчит страдания.

Парень не пил. Его глаза смотрели в потолок шатра, видя там что-то страшное. Губы шевелились беззвучно.

Виктор остановился на секунду. Тень от его фигуры упала на койку.

Священник поднял голову. Взгляд мутный, пьяный, но узнающий.

— А, это ты… — Томас криво усмехнулся. — Пришел посмотреть на жатву? Сегодня урожай богатый. Двадцать душ до полудня. Сатана пирует.

Виктор не ответил. Он смотрел на руки священника. На запястье, там, где рукав рясы задрался, виднелись темные пятна. Язвы.

Цинга. Или что-то хуже.

Священник перехватил взгляд, поспешно одернул рукав.

— Не смотри так, зверь. Мы все здесь гнием. Просто некоторые изнутри, а некоторые снаружи. Ты вот… ты не гниешь. Почему?

Вопрос повис в спертом воздухе.