Для тебя бессмертный - Сим Симович

Свист.

Короткий, резкий звук, похожий на удар хлыста.

Стрела вонзилась в землю в дюйме от руки Жана. Парень взвизгнул, отдернул пальцы, перекатился в воронку.

— Снайпер! — заорал кто-то слева. — На Зубчатой башне!

Со стен Акры работали лучники. Не залпом, а одиночными. Выцеливали. Играли в тир. Дистанция была предельной, но турецкие композитные луки били далеко и точно.

Виктор поднял щит, прикрывая Жана.

— Сиди.

Удар по щиту. Глухой стук. Стрела застряла в дереве. Еще одна.

Они пристрелялись.

Виктор огляделся. Отряд рассыпался, попрятался за трупами лошадей и обломками мантеле. Работа встала. Лежать под солнцем, ожидая смерти или ночи, — плохой план. Воды нет. Через час жажда начнет убивать надежнее стрел.

Нужно уходить. Или сделать что-то, чтобы отвлечь их.

Бертран махал рукой из соседней воронки, показывая назад, к окопам. Отход.

Виктор кивнул. Схватил Жана за шиворот.

— Ползи. Я прикрою.

Они начали отступать. Медленно. Спиной вперед.

Виктор был самой крупной мишенью. Огромная фигура, даже согнутая, привлекала внимание. Он чувствовал взгляды стрелков. Чувствовал натяжение тетивы где-то там, на высоте.

Щит держал удары. Раз. Два. Три стрелы торчали из него веером.

Но щит не закрывал все тело.

Шальная. Не прицельная, а пущенная наугад, навесом, по высокой дуге.

Она упала сверху, почти вертикально, обойдя защиту щита.

Удар.

Острая, жгучая боль в трапеции, у основания шеи, справа. Словно раскаленный гвоздь вбили в мышцу.

Виктор пошатнулся, но устоял.

Стрела вошла глубоко. Наконечник пробил кольчужный воротник (обрывки трофейной защиты, поддетой под гамбезон) и застрял в кости или плотных жилах.

Жан обернулся. Увидел древко, торчащее из плеча гиганта. Глаза парня расширились.

— Виктор! Ты…

— Ползи! — рык, полный боли и ярости.

Они свалились в окоп передового дозора. Безопасная зона.

Виктор рухнул на дно траншеи, прислонившись спиной к земле. Щит выпал из руки. Плечо горело. Кровь, темная и густая, начала пропитывать грязную ткань на плече.

Вокруг сразу собрались люди. Раненый гигант — это событие.

— Лекаря! — крикнул кто-то.

— Нет, — Виктор мотнул головой. Движение отозвалось вспышкой боли. — Сам.

Среди зевак появился отец Томас. Священник выглядел трезвым — редкое состояние для утра. Его глаза внимательно следили за каждым движением Виктора. В них читалось подозрение, смешанное с исследовательским интересом.

Виктор поймал этот взгляд.

Нельзя показывать. Нельзя, чтобы видели, как быстро закроется дыра. Инквизиция сожжет за меньшее.

Надо сыграть. Сыграть боль, страдание, обычную человеческую плоть.

— Жан, — прохрипел Виктор. — Нож.

— Что? Ты хочешь вырезать?

— Режь древко. Оставь ладонь длины. Наконечник достану сам.

Жан дрожащими руками достал трофейный кинжал. Подошел.

— Больно будет…

— Режь.

Жан пилил дерево. Вибрация передавалась прямо в рану. Боль была адской, но Виктор терпел. Только пот выступил на лбу крупными каплями, и зубы скрипнули так, что, казалось, крошатся.

Хруст. Древко отпало.

Теперь самое сложное. Вытащить зазубренный наконечник.

Обычно это делает цирюльник специальными щипцами, расширяя рану. Или проталкивают насквозь. Вырывать стрелу назад — значит рвать мясо крючьями.

Виктор оглядел толпу. Все смотрели. Отец Томас подошел ближе, наклонился, словно хотел помочь, а на деле — рассмотреть.

— Давай я, сын мой, — вкрадчивый голос священника. — У меня рука твердая. Молитва поможет.

— Нет, падре. Молитвой железо не вытянешь.

Виктор отвернулся, закрывая рану плечом.

Вдох. Глубокий вдох, наполняющий легкие горячим воздухом.

Левая рука легла на обломок стрелы. Пальцы, испачканные в глине, сжались на дереве.

Рывок.

Нечеловеческое усилие.

Мясо затрещало. Звук разрываемой ткани был слышен всем.

Кровь брызнула фонтаном, заливая шею, грудь, лицо Жана.

Виктор не закричал. Из горла вырвался низкий, утробный рык. Звериный звук.

Стрела вышла. Вместе с куском мяса на крючьях наконечника.

Он бросил окровавленное железо в грязь.

Рана зияла дырой размером с монету. Кровь пульсировала толчками.

Виктор прижал ладонь к ране. Сильно. Вдавил, затыкая пробоину.

Под ладонью началась работа. Он чувствовал это покалывание, этот зуд. Клетки, получив сигнал, бросились латать брешь. Кровь густела. Мышцы стягивались.

Нужно время. И нужно скрыть это.

— Тряпку, — прошипел он сквозь зубы.

Жан сунул ему кусок подола какой-то рубахи, грязный, серый.

Виктор, не отнимая ладони от раны, накрыл ее тряпкой. Прижал.

— Завяжи. Туго.

Жан начал бинтовать. Через плечо, под мышку, крест-накрест.

Отец Томас смотрел на окровавленную ладонь Виктора, которую тот убрал от раны. Ладонь была в крови, но… кровь уже подсыхала. Слишком быстро.

Священник перевел взгляд на лицо Виктора. Тот был бледен (или казался таким под слоем пыли), но дышал ровно. Шок? Или отсутствие боли?

— Повезло, — сказал Томас тихо. — Артерию не задело. Иначе ты бы истек кровью за минуту.

— Повезло, — эхом отозвался Виктор.

Он чувствовал, как под тугой повязкой рана уже закрылась. Кровотечение остановилось через десять секунд после того, как он прижал руку. Сейчас там, в темноте под грязной тряпкой, формировался рубец. Через час останется только белая полоска.

Но повязку снимать нельзя. Не сегодня. Пусть думают, что он страдает. Пусть видят окровавленные бинты.

— Воды,