Диктатор: спасти Союз - Руслан Ряфатевич Агишев

ты, генерал, хочешь все знать? Хорошо, — кивнул хаджи, медленно перебирая четки в руках. — Ты правильно сказал, что я много ездил по вашей стране, был в разных местах, и многое узнал, чего раньше не знал. Видел большие города, высокие дома, длинные мосты, красивые памятники. Видел все, но почти не видел настоящей веры. Там многие люди совсем забыли про бога. И теперь я спрошу тебя, разве это хорошо? Вы не хотите верить во всевышнего, но почему не даете нам? Почему нам столько лет запрещали молиться, не давали открывать мечети? Чтобы учиться понимать Коран, мне пришлось ехать сначала в Бухару, потом в Ташкент. Почему вы там в Москве указываете, как нам жить? Мы, что глупые, и сами не можем понять, как нам жить?

У Варенникова ни один мускул на лице не дрогнул во время этой отповеди. Ведь, только правду и ничего кроме правды услышал. Советская власть десятилетиями гнобила верующих всех мастей, пытаясь отучить их от церквей, мечетей, синагог и дацанов. И вот к исходу тысячелетия научила на свою беду — люди, наконец-то, отвернулись от бога и поверили в деньги. Как говориться, хотели как лучше, а получилось, как всегда.

— Больше никогда не будет, как раньше. Больше никто не запретит нам славить Аллаха, не запретит строить мечети, — продолжил чеченец, едва не чеканя каждое слово. — Настало время вайнахам самим определять свою жизнь, а не по чьей-то указке. И если в Москве этого не поняли, то вместо нас будет говорить оружие.

Генерал кивнул. Свою позицию чеченец изложил просто и сурово — так, как и сама жизнь в этих местах. Но понимал ли при этом он все последствия этого решения?

— Вайнахи будут жить в Ичкерии, а зеленое знамя пророка взовьется над каждым ее домом. Мы выкинем безбожников обратно туда, откуда они пришли…

Варенников снова кивнул. Он уже видел, к чему приводили попытки построить настоящий имамат — государство, живущее по законам шариата. Иран после свержения шаха Пехлеви всему миру показал, что такое шариатские законы. Позже ИГИЛ, Исламское государство Леванта и Ирака, довели эти идеи до абсурда.

Он тяжело вздохнул, чем заставил собеседника встрепенуться.

— Мудрые старые люди говорили, что благими намерениями выложена дорога в преисподнею, — с грустной улыбкой проговорил Варенников. — Я ведь тоже мечтаю жить в справедливом государстве, где все устроено по-человечески, правильно, по совести. Союз был глуп, когда запрещал молиться богу, когда сносил мечети и церкви. Но, уверен, еще глупее разрушить то большое и хорошее, что сейчас есть, что еще осталось от страны.

Чуть помолчав, продолжил.

— Ты говоришь о свободе, но о свободе отчего? От общего будущего, от большой страны, от своих соседей? Рассказываешь о зеленом знамени пророка над каждым зданием, высылки безбожников, то не мусульман, так ведь? Значит, скоро в Чечне из своих домов начнут выбрасывать русских, украинцев, белорусов, а потом станут разрушать православные церкви, так? Вы ведь будете строить страну правоверных мусульман, где нет место иноверцам, я правильно понял?

С каждым новым вопросом лицо горца все сильнее и сильнее наливалось кровью. Чувствовалось, что его болезненно проняло услышанное.

— А хочешь я расскажу, какая это будет страна? — вдруг предложил Варенников. Ему сейчас ничего и придумывать не нужно было. В другое время и в другом месте все уже случилось, и следовало лишь описать то, что произошло. — На картинке все будет очень хорошо, очень красиво. В селениях и городах вырастут десятки новых мечетей. Но в них все равно будет не хватать места для верующих, на площадях тысячи и тысячи людей станут совершать намаз. Женщины наденут хиджаб и будут заниматься домашним хозяйством. Они уйдут из школ, университетов, институтов, фабрик и заводов. На площадях, как и велит шариат, станут забивать камнями неверных жен. Из библиотек выкинут книги о растениях, о космосе, о рыбах и других народах. Школьники перестанут учить химию, физику, астрономию, зато будут прекрасно знать Коран и хадисы. Потом в стране не останется хороших инженеров, химиков, технологов, физиков, конструкторов, и республика начнет медленно скатываться в каменный век. Думаешь, я преувеличиваю и все будет не так? А ты оглядись вокруг, посмотри на своих людей. Они уже сейчас готовы убивать за то, что я другой крови. И что будет через несколько месяцев, через год? Такого как я сразу пристрелите, как бешенного пса, едва я окажусь на вашем пороге?

Ещё раз сделал паузу, давая хозяину дома возможность переварить услышанное.

— … А до всего этого обязательно будет кровавая междоусобная бойня. Ведь, к этому все идет. Об этом говорят между собой мужчины. К этому призывают горячие головы из юнцов. Про это нашептывают из-за границы. Вы своими собственными руками утопите Чечню в крови, убив своих детей, братьев и отцов. Прекратите свою родину в пустыню, в страну вдов и сирот, где дети будут играть гильзами от автоматных патрон, а женщины от непосильной труда превратятся в изнеможенных старух. Вот к чему все идет. И разве я не прав?

Мысленно выдохнул, Варенников замолчал. Эта речь очень тяжело ему далась. Ощущение было таким, словно за спиной остались несколько суток напряжённого труда.

Играя желваками, не спешил отвечать и хозяин дома. Застывшее в воздухе напряжение, казалось, можно было резать ножом.

— Хм, — наконец, прервал молчание горец. — Знаешь, генерал, что мне сейчас хотелось сделать?

Варенников молча кивнул. Тут не нужны были слова, и так все было ясно. На лице у чеченца крупными буквами было написано, что он с радостью сейчас бы выстрелил гостю в лицо или задушил его своими собственными руками.

— Ты много говорил о нас, о нашей жизни, о нашей судьбе. И многое слышать было очень тяжело, — тихо проговорил хозяин дома. — Но почему ты пришел ко мне? Ты же знаешь, что все решают другие люди. Со всем этим тебе было нужно идти к Дудаеву или Завгаеву.

— Сейчас они на самом верху и их слушают тысячи чеченцев, но всевышний знает, что будем потом, — издалека начал отвечать Варенников, говоря даже не намеками, а полунамеками — Может через день, неделю или месяц их не станет, а их место займет более достойный и мудрый человек. И я прошу, только лишь прошу, этого человека подумать над моими словами.

Понизив голос, генерал добавил:

— Эта война никому не нужна — ни вам, ни нам. И если мы договоримся, то тысячи