И ад следовал за ним. 1914 - Ник Савельев

утверждённому на случай войны на два фронта, мы рассчитываем на австро-венгерскую артиллерию, которая должна сдерживать русскую армию в Галиции в течение первых шести месяцев кампании. Для этого австрийцам требуется запас пороха, оцениваемый нами в двенадцать-пятнадцать тысяч тонн. По нашим данным, их текущий запас составляет около восьми тысяч тонн. Если производство в Блумау не будет восстановлено, они израсходуют этот запас за три-четыре месяца боёв. После этого их артиллерия замолчит. Русские получат возможность перебросить силы на наш фронт. Это увеличит нагрузку на нашу армию минимум на двадцать-двадцать пять процентов.

Он закрыл папку.

– Таким образом, если мы не поможем австрийцам, мы заплатим за это немецкой кровью.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Мольтке сидел, глядя в одну точку перед собой. Потом заговорил, словно размышляя вслух.

– Итак, господа. Если мы верим австрийцам, мы должны отдать им уникальное оборудование, без которого сами окажемся в уязвимом положении, и молиться, чтобы они сумели его сохранить. Если мы им не верим, мы должны отказать союзнику в критический момент и молиться, чтобы они сумели продержаться без пороха. В обоих случаях мы рискуем. Вопрос в том, какой риск меньше.

Фалькенхайн подался вперёд.

– Есть третий путь. Мы даём насосы, но на жёстких условиях. Первое, монтаж и пусконаладку производят исключительно инженеры Круппа. Второе, мы размещаем на заводе в Блумау наших офицеров-наблюдателей с правом доступа к системе безопасности. Третье, мы запрашиваем у Вены доступ к их планам обороны Цислейтании, включая Богемию и Моравию. Если они хотят наше оборудование, пусть обеспечат его защиту так, как этого требуем мы. И пусть докажут, что они смогут его защитить.

Николаи покачал головой.

– Это разумно, но недостаточно. Позвольте заметить, если австрийцы сами инсценировали диверсию, они примут любые условия. Наши наблюдатели ничего не изменят, они будут видеть только то, что им покажут. Если же они не инсценировали диверсию, это означает, что у них в системе безопасности дыра, которую мы не сможем заткнуть несколькими офицерами. В любом случае мы рискуем оборудованием.

Мольтке поднял руку, останавливая спор.

– Господа, я принял решение. Мы не будем давать ответ сегодня. Мы продолжим консультации с австрийцами. Процесс будет длительным, я полагаю. Окончательное слово останется за кайзером. Полковник Беккер, подготовьте мне к утру сводку по мобилизационным запасам пороха и сценариям на случай, если Блумау не заработает. Майор Николаи, активизируйте все возможные каналы. Я хочу знать, кто стоит за этой диверсией, раньше, чем это узнают австрийцы. Господин Крупп, останьтесь, мы обсудим техническую сторону.

***

На следующий день австрийскую делегацию вновь пригласили в зал заседаний. На этот раз за столом не было ни Круппа, ни Николаи. Только Мольтке и Фалькенхайн. Мольтке заговорил без предисловий.

– Господа, мы рассмотрели вашу просьбу. Со всей серьёзностью, которой она заслуживает. Однако я вынужден сообщить вам, что на данный момент Германия не готова предоставить вам запрашиваемое оборудование.

Фон Войтех побледнел, но не проронил ни слова. Мольтке продолжил, и каждое его слово падало как приговор.

– Причина не в недостатке союзнической солидарности. Причина в том, что каждый такой насос является критическим элементом нашей собственной мобилизационной готовности. У нас нет лишних. Те резервные агрегаты, что имеются, предназначены для замены в случае аварии на наших заводах. Передать их вам означает оставить без резерва самих себя. Я не могу пойти на это без полной уверенности, что ваша система безопасности способна защитить оборудование, которое вы просите. Уверенности, которой у меня, откровенно говоря, сейчас нет.

Фалькенхайн добавил сухо, как отрезал:

– Мы готовы вернуться к обсуждению после того, как будет проведено совместное расследование диверсии и выработаны меры, исключающие её повторение. До тех пор наши резервные насосы останутся в Германии.

Фон Войтех медленно поднялся. Он был бледен, но держался прямо.

– Господин генерал-полковник, я услышал вас. Я передам вашу позицию в Вену. Позвольте лишь заметить – время, которое мы потеряем, работает против нас обоих.

– Я знаю, – ответил Мольтке. – Именно поэтому я надеюсь, что совместное расследование будет проведено быстро.

Когда австрийцы вышли, Фалькенхайн повернулся к Мольтке.

– Ты понимаешь, что они теперь заподозрят нас в чём угодно?

– Понимаю, – ответил Мольтке. – Но я не мог поступить иначе. Отдать насосы сейчас означало бы рискнуть нашей собственной боеготовностью ради союзника, который не в состоянии защитить себя сам. Если они не понимают этого сейчас, они не поймут никогда.

***

В Вену делегация вернулась через сутки. Фон Войтех немедленно направился к эрцгерцогу Леопольду Сальватору. Тот выслушал доклад молча, не перебивая. Когда фон Войтех закончил, эрцгерцог долго сидел неподвижно, глядя в стену.

– Значит, насосов не будет, – произнёс он наконец. – Что ж, мы должны были предвидеть такой исход. Немцы не дураки. У нас остаётся один путь – максимально ускорить изготовление насосов на «Шкоде». Подключите к этому всех, кого возможно. Пусть работают круглосуточно. Война на пороге, генерал. И мы встретим её с тем, что у нас есть.

***

Эрцгерцог Франц Фердинанд принял генерал-майора фон Войтеха в своём кабинете в Хофбурге на следующее утро после возвращения делегации из Берлина. Он выслушал доклад стоя, глядя в окно на серый внутренний двор, и за всё время не проронил ни слова. Когда фон Войтех закончил, эрцгерцог медленно повернулся. Лицо его было бледно, но спокойно тем особенным спокойствием, какое приходит к человеку, когда последние сомнения исчезают и остаётся лишь холодная ясность. После того, как фон Войтех вышел, эрцгерцог сел за стол и написал короткую записку императору. Он просил о немедленной аудиенции по вопросу, касающемуся безопасности государства. Ответ пришёл через полчаса – император ждёт его в своём кабинете в Шёнбрунне в три часа пополудни.

Франц Иосиф принял племянника в малом рабочем кабинете, выходящем окнами в парк. Императору минуло восемьдесят три года, но он держался прямо, но глубоко запавшие глаза да желтоватый оттенок кожи выдавали крайнюю усталость последних недель. Он сидел за письменным столом, на котором не было ни одной лишней бумаги, только серебряный чернильный прибор, пресс-папье и папка с донесениями из Блумау, которую он, судя по положению закладки, уже прочитал.

– Франц, – произнёс император, когда эрцгерцог вошёл и поклонился. – Ты просил аудиенции по неотложному делу. Я слушаю.

Фердинанд сел на стул напротив, положил на стол папку, которую принёс с собой, и начал говорить. В его голосе звучала та интонация, какая появляется у людей, переставших бояться последствий.

– Ваше Величество, три