Маг воды. Том 6 - Саша Токсик

Я подошёл и снял воображаемую шляпу.

— Добрый день, сударыня. Простите за беспокойство.

Она смерила меня с головы до ног чуть насмешливым и оценивающим взглядом.

— И вам не хворать, барин. — ответила наконец она. — Чего надо-то? Каким вас ветром сюда занесло?

— Я, видите ли, приехал издалека, — я изобразил смущение. Слышал, что в вашей деревне можно приобрести… кха-кха…кое-что из зелий. Личного свойства, ну вы понимаете?

— Это какого-такого личного? — женщина упёрла руки в бока, явно наслаждаясь ситуацией.

— Приворотного, — произнёс я почти шепотом.

Селянка моргнула и расхохоталась.

— Ой, батюшки! Видный мужчина, молодой, собой хорош, а всё за бабкиными чарами бегает! Неужто своими силами не справляешься, а?

Она лихо подмигнула Федьке, приведя того в смущение.

— Не мне надо, а сестре, — поправился я. — Замуж хочет выйти, а жених носом крутит. Вот и попросила меня, узнай мол, может, у знающих людей средство есть. Так, чтоб наверняка.

Она посмотрела на меня сверху вниз, как на городского дурачка, притащившегося через лес ради бабьих сказок.

— Сестре-е, значит, — протянула она. — Ну, сестре это другое дело. Сестре надоть помочь.

Помолчала, потом махнула рукой в сторону крайнего дома.

— Вон там, где бузина, — произнесла она заговорщически. — Там дом стоит на окраине. Не промахнёшься, он один такой. Туда обратись, и тебе помогут. Только про меня не сказывай, не нужна мне такая слава. Иди уже.

Она отвернулась, делая вид что меня и нет вовсе.

— Благодарю, сударыня, — я поклонился без всякого ответа и зашагал в указанном направлении.

Федька догнал меня через несколько шагов.

— Ловко вы ей, — сказал он тихо. — Это вы что, наврали получается? Ну, про сестру?

— Не наврал, а применил военную хитрость, — поправил я. — Пошли смотреть, кто там у на живет за бузиной.

* * *

Изба была крепкая, срубленная на совесть, но запущенная. Крыша покрыта мхом, наличники облупились. Федька из любопытства колупнул краску, она отвалилась целым куском.

В отличие от всей остальной деревни, где за каждым забором или плетнем, мычала или кудахтала живность, здесь стояла тишина.

Вместо этого покачивались связки трав, подвешенные к шесту под навесом. Запах от них шёл тяжёлый и горький. Прямо скажем, специфический. В чай для аромата такое не кладут.

На дощатом столе под навесом валялись остатки работы. Пучки стеблей, перевязанных бечёвкой, глиняная ступка с присохшим зелёным порошком, пустые склянки. Всё было брошено на середине дела, словно жильцы вышли на минуту и не вернулись.

Так оно собственно и случилось.

Дверь в избу была не заперта, только подпёрта колышком снаружи, чтоб не распахнуло ветром.

Хозяйки видно никого не боялись и не ждали, что кто-то в здравом уме к ним сунется.

Обстановка внутри была простой и даже аскетичной. Изба делилась на две комнаты.

В передней стоял тяжёлый стол, лавки по бокам и сундук у стены. В задней, за занавеской, разместились три узких и аккуратно застеленных топчана. Спали тут как в казарме, не особо нуждаясь в отдыхе.

Федька вошёл за мной и остановился у порога.

— Они тут жили, — сказал он глухо. Голос был ровный, но лицо выдавало эмоции.

— Жили.

— Как обычные люди.

Не знаю, чего он ожидал тут увидеть. Зловещие символы на стене или каменный алтарь с лужами крови. Но пуще всего его добила обыденность.

Я занялся осмотром.

Внутри было пусто и скудно. Простая посуда, мешочки с травами, холщовая одежда на крючке у стены. В сундуке лежали наряды побогаче, из расшитого яркого ситца, вроде того, в каком мы встретили у озера рыжую.

Кубышку нашла Капля.

Её не надо было ни о чем просить, тяга к блестяшкам в ней была природная. Так и сейчас она метнулась к сундуку, скользнула под него, и скоро оттуда донеслось торжествующее бульканье.

«Блестит! Капля нашла! Блестит-блестит-блестит!»

Вытаскивать добычу сама Капля не стала. Она покрутилась, побулькала всё требовательнее, а после высунула мордочку и уставилась на меня. Всем своим видом она показывала, что честно сделала свою половину работы, и теперь дело за хозяином.

Словно поняла или почувствовала, что разгадывать загадку нам интереснее самостоятельно.

Сундук оказался тяжёлым. За ним в полу лежала короткая доска, с виду такая же, как соседние, только чуть темнее по краям. Я подцепил её за край, и она выскочила легко, словно её уже поддевали сотни раз.

Под ней открылся тайник в подполе. В нём лежали кожаный, даже с виду увесистый кошель и берестяной туесок.

Кошель я достал первым, так как сюрпризов от него не ждал. Внутри монеты были увязаны в тряпицы ровными столбиками, серебро к серебру, медь к меди, а в отдельном узелке нашлась и пара золотых.

Я развернул один столбик. В нём вперемешку шли монеты истёртые, отчеканенные невесть когда, и тут же совсем свежие, ещё не потерявшие блеска.

Торговля, стало быть, шла давно. Ничто человеческое оказалось хозяйкам озера не чуждым. Тропка к их дому протоптана, и местные жители и заезжие олухи заглядывали сюда за приворотным зельем, а может и за чем похуже, да пострашнее.

В травах я не разбирался, но благодаря магическому дару чувствовал в уличном гербарии недоброе.

Так, монетка за монеткой, богатство и сложилось.

Туесок лежал глубже, перевязанный сыромятным ремешком. Я развязал его и откинул крышку.

— Что это? — охнул Федька. — Зачем им этот хлам?

— Не знаю, — искренне пожал я плечами.

Внутри вперемешку лежала всякая мелочь, ссыпанная как попало, горстями. Чья-то серёжка с мутным камнем, оловянный крестик на порванной цепочке, деревянный гребень, потрескавшийся от старости. Позеленевший медный перстенёк, складной ножик с костяной ручкой, пара нательных образков на истлевших шнурках, медная солдатская пуговица.

Мелочи, какие человек носит при себе каждый день и не замечает, пока не потеряет. Каждая была чьей-то памятью, снятой с того, кто не вернулся с озера.

Действительно, как я мог объяснить обычному парню логику хищника. Трофеи? Или жадность ведьм была настолько велика, что они не знали что делать с этими вещами, а выбросить не поднималась рука.

Точно датировать находки не получалось, но это было и не нужно. Вещей набралось несколько десятков, и копились они помалу, по одной, по две. А разброс по возрасту был огромный, от почти свежих до совсем истлевших.