Снарядный голод - Константин Градов

Потом я достал из сумки старый проект — тот, что Ветлугин оставил под чернильницей и который я месяц носил с собой, — и положил его рядом с подписанным приказом.

Проект был теперь лишний. Я его не выбросил.

Лыков пришёл вечером, и пришёл не с тем, с чем я ждал.

Я думал, он опять скажет про офицеров. Он не сказал.

— Ваше высокоблагородие. В бумаге как про меня написано?

— Ефрейтор такой-то, для показа приёмов на людях.

— А чему я при машине, там не написано?

— Нет.

Он помолчал, и молчал долго.

— Вы допишите. Не для чина. Там будет двадцать офицеров, и всякий про меня прочтёт «нижний чин» и на том кончит. А ежели написано, чему я при машине, — так это про дело, и спорить будут про дело.

Я дописал: ставит номер к чужой машине и доводит его руками; на левом краю у него две машины, наблюдение и связь.

Он прочёл — читал он медленно, водя пальцем, — и остался доволен, и мы про поездку больше не говорили. Согласия он мне так и не дал, а поедет.

Письмо от Гужева пришло в тот же вечер, вместе с письмом от Веры, в одном конверте.

Письмо Веры занимало полстраницы. В нём было, что она жива, там же, и что бумагу и карандаш он спросил у неё сам, и она дала, и что писал он долго. Больше в её письме про него не было ничего, потому что она вернулась к уговору.

Письмо Гужева занимало целый лист, сложенный вдвое и исписанный с обеих сторон, карандашом, кривыми буквами — так пишут, когда выучились писать взрослыми и с тех пор писали раз десять.

Он не спрашивал про меня, не благодарил и не писал про себя ни строки.

Он писал, что в палате лежат больше месяца, и что за это время из палаты выписали семерых, и всех семерых погнали в запасные — нижним чином вообще, безо всякого разбора, кто чему учен. Он стал записывать, кто чем кормился до войны. Двое каменщики, один шорник, один по печам, один коновал. Список у него на четвёртой странице, и просит он, чтоб я поглядел, нельзя ли по этому делу написать бумагу, куда следует.

И была одна просьба поимённо: за рядового Ткаченко, которого фельдшер пишет в нестроевые по руке, а рука у него правая и цела, а левая — три пальца; и что он, Ткаченко, шорник, и что шорник с тремя пальцами на левой работает не хуже, а он, Гужев, за него ручается, потому что видел, как тот в палате чинил ремни санитарам.

Про свои ноги в письме не было ни слова.

Я написал бумагу в тот же вечер — о приписке нижних чинов, возвращающихся по излечении, соответственно ремеслу, буде таковое за ними значится, — и приложил список из четырёх строк, и отдельным пунктом провёл Ткаченко.

Это была последняя бумага, которую я подписал перед отъездом в штаб фронта. Командиром батальона я оставался и по приказу должен был вернуться; говорить о последней бумаге вообще было рано.

Про то, откуда Гужев знает, сколько у нас нынче налицо и что Ситников ковал полдня, а полдня стоял в роте, я догадался на второй странице.

Ему писали. Писали кривее, чем он.

Ерошка ходил к остаткам гужевской артели по вечерам всю зиму. Значит, теперь он ходил туда не только сидеть.

Я встретил его назавтра у кухни. Он вытянулся, отговорил положенное и стоял, дожидаясь, покуда я пройду.

Я прошёл.

Сорока в тот день ставил жерди в раскисший грунт под настилом у второй роты и ругался на грунт, а не на войну.

— Держать не держит, — сказал он, увидев меня. — Сверху корка, снизу каша. Как в лазарете кисель давали: сверху пенка, а под ней вода.

— Ставь чаще.

— Так я и ставлю чаще. Мне за жердь не платят, ваше высокоблагородие. Мне за настил спрос.

Он взял следующую жердь и больше на меня не смотрел, и ни про какие проводы ни слова не сказал.

Михеев к вечеру закрыл книжку и завязал её тесёмкой.

— Аттестаты будут в пятницу, — сказал он. — Вы главное список ремёсел не увозите. Он у меня в одном экземпляре.

Двадцать девятого февраля — тысяча девятьсот шестнадцатый был високосным — я пошёл в низину мерить.

Идти было надо: в материалах, которые я вёз, лежала карта ноябрьского боя, и на карте низина была показана так, как её видели сверху и зимой. Ходить по ней предстояло не мне и не сверху.

Оттепель стояла третий день, и низина за эти три дня переменилась так, как за всю зиму не менялась ни разу: снег на скатах осел, потемнел и сошёл до земли, и земля под ним открылась рыжая, палая, слежавшаяся в прошлогоднюю траву, из которой всюду торчали обломанные ольховые прутья — те самые, что мы резали на вешки в ноябре и которых с тех пор никто не подобрал.

По дну шла чёрная вода с ледяной каймой у берегов, и кайма эта была тонкая, как бумага, и держалась только в тени; над ключами, где вода бьёт со дна и не мёрзнет никогда, стояло парение, и парение это тянуло вдоль дна ровной низкой полосой, и издали оно было похоже на то, что мы видели здесь в ноябре, и не было им.

Ольшаник стоял мокрый и чёрный; капало и с него, и с накатов вдоль всего хода сообщения. Идти пришлось в шинели внакидку и в сапогах, набравших воды на второй сотне шагов.

Дёгтев ждал меня у поворота, потому что я послал сказать.

Мы дошли до того места, где у него в январе были выложены две доски крест-накрест.

Между досками стояла вода.

Она стояла ровно и гладко, и обе доски были под ней, и в ней отражалось небо, серое и низкое, а по краю у неё намерзала за ночь и стаивала к полудню та же бумажная корка, что и на ручье, и по этой кайме было видно, докуда вода поднималась ночью и куда она села к полудню.

— Рано, — сказал Дёгтев.

— На сколько?

— На месяц. Я осенью мерил, по наносу. А нынешний год теплее.

Он присел и опустил в воду палку, и вынул, и показал