Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

— А ты как кошка. — откликается Лиля: — когда в тебя водой брызнуть то шипеть начинаешь и мордочка лица вечно недовольная.

— И вместе вы как кошка с собакой. — говорит Виктор: — но утро все равно прекрасное.

— Чему он так радуется? — спрашивает Арина у Лили: — подозрительно как-то…

— Я тоже сперва удивилась, но потом все разузнала. — отвечает Лиля: — он с утра такой был. Счастливый и довольный как не в себя. У его ученицы рак обнаружили.

— Серьезно⁈

— Ага.

— Ну… — Арина покосилась на Виктора: — нет, я предполагала, что маска «доброго тренера» у него лишь на поверхности, но…

— Сама не ожидала. — говорит Лиля: — вот такой он человек. На твоем месте Ариночка, я бы сделала выводы.

— Ну тебя в пень, Бергштейн, не подкалывай меня! — сердится Арина: — мне все нравится! Виктор Борисович — мрачный мизантроп, который ликует от того, что маленькая девочка заболела раком. В этом есть какая… ну что-то мрачно-притягательное, понимаешь? Он как Кощей! Тебе что. Финист Ясный Сокол нравится?

— А? — Лиля не находит что ответить.

Тем временем к ним подкатывает жёлтая «Волга» с черными шашечками такси на боку. Водитель — пожилой мужчина с прокуренными усами и газетой «Правда» на приборной панели — высунулся в окно:

— Кто вызывал на Петровку?

— Мы, — Виктор открыл заднюю дверь. — Корты «Динамо». Эх… такая фраза. Надо было «Кто заказывал такси на Дубровку»!

— Так вы на Дубровку? У меня заказ…

— Нет, нет, все верно, на Петровку… — вздыхает Виктор, огорчаясь тому, что его попытку пошутить не оценили по достоинству. Они садятся в машину.

В салоне пахло табаком и ёлочкой-освежителем, болтавшейся на зеркале заднего вида. На приборной панели, рядом с газетой — фотография женщины с ребёнком, выцветшая, с загнутыми уголками.

Водитель крутанул ручку радио. Из динамика захрипел голос Софии Ротару: «…лаванда, горная лаванда…»

— Переключить? — спросил он, заметив взгляд Арины.

— Не надо. Нормально. — Арина повернулась к Лиле: — ну так что? Ты за Финиста или за Кощея? Или вон, «Рокки» смотрела? Там же надо за нашего болеть, за Ивана Драгу, который Дольф Лундгрен! Или вон в «Терминаторе» я за терминатора переживала, они его под пресс кинули, капиталисты проклятые!

«Волга» тронулась, выруливая со двора на улицу. Песчаная улица вывела на Ленинградский проспект — широкий, залитый утренним солнцем, с потоком машин в обе стороны. «Жигули», «Москвичи», редкие «Волги», грузовики с брезентовыми кузовами. Троллейбус полз по своей полосе, собирая пассажиров на остановках — люди втискивались в двери, кто-то бежал следом, стучал по борту. Мимо проплывали витрины магазинов — «Продукты», «Хлеб», «Овощи-Фрукты». У гастронома уже выстроилась очередь — человек двадцать, в основном женщины с авоськами. Что давали — непонятно, но раз очередь, значит, что-то стоящее.

— … болеть за протагониста — скучно и банально! — продолжала говорить Арина: — в злодеях есть мрачная сила, энергия и сексуальность!

— Ты еще скажи, что в «Следствие ведут Колобки» ты за Карбофоса переживала. — хихикает Лиля: — тили-тили-тесто, Аринка и Карбофос!

— Дура ты, Бергштейн, — обижается Арина: — я под Виктора Борисовича морально-этическую базу подвожу, а ты как третьеклассница, ей-богу. Вот как его любить теперь, если он с утра раку у маленькой девочки радуется?

Такси свернуло на Садовое кольцо. Здесь было ещё оживлённее — машины, автобусы, толпы людей у переходов. Мелькнула вывеска кинотеатра «Россия» с афишей: «Любовь и голуби. Скоро на экранах!» Рядом — огромный плакат: «Решения XXVII съезда КПСС — в жизнь!»

— Во-первых она не маленькая девочка, — рассеянно замечает Виктор: — Яне Бариновой уже почти шестнадцать. Или уже шестнадцать? Неважно, раньше в шестнадцать или замуж выходили или на войну уходили, а сейчас все носятся с ними…

— Фух! — Арина вытирает со лба воображаемый пот: — ну конечно! Сразу легче стало, ей же шестнадцать. Можно радоваться, что у нее рак нашли. Совсем забыла, что после четырнадцати можно этих мелких говнюков уже не жалеть.

— А ты умеешь в сарказм… — Лиля с уважением посмотрела на Арину: — прямо круто.

— А, во-вторых, я не раку радуюсь, а тому, что его обнаружили, Железнова.

— Он тебя по фамилии назвал! Все, ты попала, Аринка, отлучена от тела, бессрочная ссылка в земли воздержания и платонической любви. И на остров Лесбос. — снова хихикает Лиля: — тили-тили-тесто…

— Лилька! И… какая разница, чему вы радуетесь, Виктор Борисович! Это не хорошо, радоваться такому! Нет, ну я понимаю, что взрослые бывают странные, некоторым нравятся босые ноги или чулки до колен или белые трусики… — на этих словах Арины таксист стал бросать в зеркальце обеспокоенные взгляды: — или там подмышки лизать, но радоваться такому⁈ Всему есть предел.

— Я радовался тому, что если рак обнаружили на такой ранней стадии, то его можно излечить. Эта микроопухоль операбельна. С утра я уже пару звонков сделал, попросил Соломона Рудольфовича поспешествовать. И… кое-кому еще. В течение ближайшего месяца сделают операцию, вырежут ее и все. — говорит Виктор: — и я этому рад, а когда ее вырежут так вообще просто счастлив буду.

— А… — говорит Арина и некоторое время они едут молча. Потом она толкает Лилю локтем: — а ты мне чего сказала⁈

— Я так и сказала. — моргает Лиля.

— Ты сказала, что он доволен, потому что у его ученицы рак обнаружили!

— Ну так и есть.

— Бергштейн! Как ты меня бесишь порой!

Такси свернуло с Тверской, нырнуло в переулки — старые дома, облупившаяся штукатурка, дворы-колодцы с бельём на верёвках. Потом снова выехали на широкую улицу, и впереди показалась зелень парка.

— Петровский парк, — объявил водитель. — Вам куда именно?

— Корты «Динамо». Главный вход.

— Понял.

Машина проехала вдоль чугунной ограды с витыми вензелями — старой, дореволюционной ещё, выкрашенной в чёрный цвет. За оградой — аллея лип, уже тронутых осенней