Дикарка у варваров. Песнь Теней - Ирина Тигиева

Борясь с желанием где-нибудь запереться и нареветься вдоволь, вспомнила о намерении научиться управлять Хедвиг и, решив, что это — отличный способ отвлечься, поспешила в Зал журавля и змеи. Фа Хи, выслушав мою просьбу, только что не закатил глаза, но согласился "попытаться обучить жеребёнка бегу с препятствиями". Поначалу обучение действительно шло туго: я мысленно заклинала Хедвиг посмотреть на меня, подняться в воздух, пересесть на мою руку, но нахальная птица разве что не зевала, пока я мысленно билась в истерике.

— Не нужно умолять, — наставлял меня Фа Хи. — Ты должна управлять её разумом, а не выпрашивать милостыню. Не думай словами, думай действиями. Представь себя её глазами, стань с ней единым целым.

Я тяжко вздыхала и снова принималась буравить взглядом не поддающуюся дрессировке Хедвиг, начиная подозревать, что негодница прекрасно меня "слышит" и не реагирует на мои мысленные команды из вредности. На одном из уроков подозрение превратилось в уверенность. Я пыталась убедить её посмотреть на меня, но девочка таращилась куда угодно, кроме меня. А, когда, переводя дух, я отвела от неё глаза, глянула на меня и тут же отвернулась, стоило мне снова посмотреть на неё.

— Ты это видел? — возмущённо выпалила я, обращаясь к Фа Хи. — Так и знала, эта негодяйка издевается!

— Что ж, измени это. Заставь её уважать тебя и бояться.

— Кречеты вообще никого не уважают, а эта балованная негодница — тем более, — я вздохнула. — Ладно, Хедвиг, держись! Сейчас расплющу тебя ментально!

Но Хедвиг только снисходительно пискнула... и точь-в-точь повторила свою "игру в гляделки", чем окончательно вывела меня из терпения. Не помня себя от бешенства, я представила, как хватаю её обеими руками за белоснежные пёрышки, поворачиваю ко мне точёную головку... и вдруг сознание будто пронизала молния. На мгновение перед глазами возникло моё собственное разгневанное лицо, орануло на меня... и исчезло.

— Что за... — выдохнула я, но так и не закончила фразу.

Хедвиг вдруг послушно повернулась и, очень осмысленно посмотрев на меня, пискнула, словно извиняясь.

— Как я и говорил, — улыбнулся Фа Хи. — Общайся с ней образами, а не словами.

— Каждый раз представлять, что выдираю ей перья?

— Можно угрожать, а можно убеждать, — с неизменной уклончивостью отозвался учитель.

Полупонимая, как сумела воздействовать на сознание моей питомицы, я растерянно смотрела на неё. А она, не отворачиваясь, смотрела на меня.

— Ты смогла "притронуться" к её сознанию, — вмешался в наш безмолвный "диалог" Фа Хи. — Теперь осталось укрепить эту связь — и угрозы будут не нужны.

"Укрепление" проходило гораздо легче и быстрее, чем первоначальное "касание". Уже через несколько уроков я довольно неплохо освоила этот новый метод общения, отдавая Хедвиг мысленные команды, которые она выполняла точнее раз за разом. Но одно восхищало меня больше всего — я будто научилась чувствовать, что чувствует Хедвиг: когда она раздражена, когда благодушна, когда хочет, чтобы её оставили в покое, и знала, что мысленно "общаясь" с ней, не подавляю её волю. Белоснежная хищница как будто признавала меня равной себе и поэтому делала то, о чём я её просила. А я, в свою очередь, делала то, о чём "просила" она. Например, перестала надевать на лапки путцы и выпускала полетать, зная, что она вернётся, когда я позову. А ещё я поняла, что она не очень любит Тургэна — скорее всего, из-за своеобразной ревности, и, в качестве поощрительного бонуса, разрешала ей иногда налететь на него и цапнуть за ухо или за палец. Мой суженый ещё не догадался, кто контролирует эти "нападения", и всякий раз я с трудом сдерживала смех, когда он начинал возмущаться, что я "опять забыла привязать эту разбойницу".

Сейчас, собираясь заняться его портретом, я хотела выпустить непоседу полетать, а потом бы мы пообедали вместе: я — хушур[5] или буузы[6], ещё не решила, а она — перепёлкой. Распорядившись принести всё для рисования, я задумалась. Тургэн обещал не появляться до завтрашнего дня, но выполнит ли обещание? А, кроме него, есть ещё хатун, Сайна, продолжавшая таскаться за мной хвостом — теперь уже на правах сестры, Оюун, с которой мы тоже неплохо сдружились... и, решительно подхватив рисовальные принадлежности свободной рукой, двинулась прочь из комнаты.

Моё прежнее жилище — там меня точно никто не потревожит. Кое-что из него уже вынесли, но столик и напольные подушки оставались нетронутыми. Выпустив по дороге Хедвиг, я вошла внутрь и вздохнула, ощутив приступ ностальгии. Но тут же, мысленно встряхнув себя, закрыла дверь и, расположившись за столом, принялась за дело. Очень скоро поняла, что от кистей я отвыкла больше, чем ожидала. Лист за листом отшвыривала "наброски", похожие на Тургэна приблизительно, как чайка — на сокола. Но постепенно линии становились точнее, чётче, и после очередного наброска я вздохнула с облегчением — похож! Можно рисовать начисто. Поднявшись из-за стола, я потянулась, понаклонялась во все стороны, разминая занемевшее от долгого сидения тело, зажгла светильник — уже наступили сумерки, и вернулась за стол. Хедвиг, не дождавшись приглашения, наверняка улетела обратно в мои покои — уже делала так не раз. Совместного обеда не получилось... но закончить портрет важнее! Линия за линией, штрих за штрихом... но чем больше черт я добавляла лицу на бумаге, тем сильнее сдавливало грудь, и меня охватывала тоска. Не хотела к ней прислушиваться, продолжая упрямо водить кистью... С чего меня так разбирает? Этот портрет чуть ли не десятый по счёту... Но тоска не утихала, и я, наконец, поняла почему. Полутьма, мерцание светильника, низкий столик... Дымка наступающей ночи поглотила стены и обстановку моего "холостяцкого" жилища, и я будто снова оказалась в тесном "пенале" теперь уже разрушенного монастыря. Адепты спят, в тёмных коридорах — безмятежный покой, а передо мной на обшарпанном столике — портрет моего гэгэ, который, из-за нехватки времени днём, я рисовала после захода солнца... Словно в трансе, я смотрела на только что нарисованный портрет жениха, но видела тонкие черты и лукавые тёмные глаза Вэя, его губы, готовые дрогнуть в улыбке... и, всхлипнув, закрыла лицо руками и разрыдалась. Тот рисунок остался в "пенале", спрятанный среди моих вещей, и, конечно, сгорел, когда халху подожгли монастырь. А теперь я — их будущая хатун... Мне вдруг стало невыносимо тяжело находиться в этой комнате — невидимые во тьме стены давили со всех сторон. Подскочив, словно подушка подо мной внезапно занялась огнём, я вылетела из комнаты, хлопнув дверью и понеслась в единственный "островок" даосской культуры в Астае — Зал журавля и змеи.

Зал встретил меня темнотой и тишиной —