Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

подбородке лицо Гаджиева. Глаза у Гаджиева были усталые, погасшие, какого-то невероятного желтого цвета, над левой бровью темнела большая, похожая на вишню родинка; нос длинный, с горбинкой, под ним аккуратная щеточка усов; верхняя губа как бы прикушена; на правой скуле тонкий, почти незаметный шрам, уходящий ниже, под повязку, окольцевавшую шею. Аверин поразился себе — что так хорошо помнит этого малознакомого, в сущности, человека — и тут же сообразил: это Гаджиев не настоящий, а приснившийся. В самом деле: он не видел Гаджиева после операции — откуда тогда взяться повязке? Аверин попытался представить Гаджиева таким, каким видел его последний раз — когда тот рассказывал историю клочка земли, на котором обосновался психинтернат, — и теперь не смог точно вспомнить ни цвет глаз, ни какие были у него усы, ни родинку; вместо лица возникало какое-то нечеткое бледное пятно.

Такое лицо, вдруг подумал Аверин, у Гаджиева сейчас — там, в могиле. Его передернуло; он двинул рукой и в ужасе ощутил, как что-то скользнуло по запястью. Оттолкнув непроницаемую упругую тьму, он соскочил на пол. Несколько минут простоял, убеждая себя, что померещилось, и как бы вторым планом продолжал думать о Гаджиеве. Пришла мысль, что Гаджиев, должно быть, умер от удушья — опухоль сдавила горло, перекрыла ход воздуху...

Галстук! Аверин вспомнил о галстуке — ну да, это галстука коснулась рука! Он нашарил галстук, засунул под подушку и лег. Едва прикрыл глаза, как сразу его вынесло на границу яви и сна — явь была черной, ибо черным был окружающий его воздух комнаты, а сон наползал ослепительным, в многочисленных бликах квадратом. Аверин различил, что квадрат сложен из геометрически правильных фигур, соединенных под разными углами, и среди них не только светлые, покрытые серебряной фольгой, но и черные, тоже блестящие. При этом он понимал, что всего лишь просто засыпает в темной комнате без окон.

Блестящая поверхность приближалась. Аверин увидел трепещущие бликующие полоски в местах, где сходились фигуры, — это были галстуки, покрытые специальной краской. Вспомнился состав краски — длинная формула, которую необходимо произнести, чтобы в квадрате открылся проход. Аверин стал твердить ее вслух, опасаясь забыть или напутать что-то, — ведь забыл же он, почему ему нужно быть по ту сторону сверкающей плоскости. Что без этого не обойтись, было ясно, но — почему?

Квадрат становился все ближе, уже нельзя было с уверенностью назвать его квадратом — глаза Аверина охватывали только часть его поверхности. Галстуки извивались, они походили на ожившую змеиную кожу, но не вызывали ни страха, ни отвращения.

Пришло наконец время произнести магическую формулу, и туг Аверин непостижимым образом увидел себя откуда-то сбоку. Картина поразила: шуршащий галстуками квадрат висел посреди черного космоса, а сам Аверин стремительно летел к нему маленькой пылинкой — до столкновения оставались доли секунды. Аверин заспешил, говоря странные, как бы вывернутые наизнанку слова формулы, и не сбился, не запнулся ни разу, но ничего в сверкающей стене не дрогнуло. «Ложь. Все — ложь», — сказал чей-то голос. Аверин понял, что его обманули: формула, которую он с таким трудом сохранил в памяти, не имела смысла.

Он затрепыхался, замахал руками и ногами, пытаясь замедлить полет. Со стороны — Аверин продолжал видеть себя сбоку — он напоминал наколотого, но еще живого жука. Ему стало жутко, но он подавил рвущийся наружу крик ужаса — мог услышать сын, и было стыдно, что сын запомнит его таким. «Все, — сказал он себе. — Все». И закрыл глаза в ожидании удара.

Но прошла вечность, и ничего не случилось. Аверин прислушался, еще не веря в спасение, — тишину нарушал лишь едва слышный шелест галстуков. Он приоткрыл глаза — на мгновение, потому что тысячи солнц сразу прыгнули в зрачки, — и обнаружил себя висящим в воздухе в нескольких метрах от сверкающей стены. Воздух стал необычайно вязок, движения давались с трудом. «Жидкий хрусталь», — определил Аверин как нечто вполне естественное.

Он совсем успокоился; мешало только, что невозможно увидеть происходящее за спиной — как ни старался, не получалось развернулся. Его разбирало болезненное любопытство; это было как заусеница, которую хочется убрать сейчас же, пусть даже разодрав палец до крови. Неимоверно изогнут позвоночник, он сумел бросить короткий взгляд назад — глаз выхватил отдельные пятна, но прежде, чем они соединились в единое целое, Аверина, будто пружиной, вернуло в прежнее положение. И снова стена ослепила его.

Вдруг он сообразил, что вовсе не обязательно оборачиваться: достаточно глянуть на отражение в стене. Он чуть-чуть раздвинул веки и увидел несущиеся к нему со всех сторон оскаленные пасти. Это была многократно отраженная темная комната, принявшая вид гигантской зубастой рыбы. Он завозился на месте, с трудом преодолевая сопротивление застывающего воздуха. «Муха в сиропе, — сказал голос за кадром. — Есть такая наука — виктимология». Аверин уже не берег глаза: он смотрел, как, все шире разевая черную глотку, приближается страшная рыба. «Да, виктимология!» — сказал другой голос.

Мимо плыл оторвавшийся от стены галстук с пламенеющей на серебряной поверхности формулой — совсем не той, что помнил Аверин. Стало ясно: вот истинная формула, — но блики не давали толком разглядеть ее. Аверин из последних сил потянулся за галстуком, но продвинулся всего на несколько сантиметров; повторил попытку еще, еще, еще раз.

Воздух вокруг стремительно густел. Силы оставили Аверина, когда пальцы почти коснулись галстука. Он замер с вытянутыми руками, ни на что уже не надеясь, — сзади наползала тень. Он успел подумать, что тени быть не должно — ведь свет бьет навстречу рыбе, — и отчаянно рванулся, взламывая затвердевший хрусталь. Он схватил галстук, но прежде, чем прочитал надпись, галстук выскользнул из рук и обернулся вокруг его шеи.

И — все исчезло; остался только галстук, обвивающий шею. Аверин не сопротивлялся — лишь беззвучно кричал и плакал, жался себя. Потом свет померк. Но Аверин не умер. Он замахал руками и понял, что лежит на постели. В комнате было совершенно темно. Он сел, свесив ноги на пол. В поисках следов от петли потрогал горло; нащупал бьющуюся жилку, машинально стал считать удары пульса.

Кошмар понемногу удалялся. Но на освобождающееся место хлынули, как из прохудившегося мешка, обрывки событий прошедшего дня, будто закрутилась кинопленка, разрезанная на куски и склеенная, как придется. Аверин сидел с закрытыми глазами, уперев локти в колени и прижав ладони к ушам, — до тех пор пока перед ним в темноте не закачался галстук. Он выбросил руку вперед, но схватил воздух;