Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

извивы берега, догадываясь о них, лишь когда они оставались позади, — то обходил похожие на фиорды узкие заливчики в низинах между холмами, то карабкался по крутым террасам, а потом спускался, скользя как на салазках или прыгая с риском не устоять на ногах. Он не считал, сколько раз возвращался назад, не прикидывал, сколько прошел, не следил за временем, не думал ни о чем, не вспоминал — то есть не делал ничего, что делают люди в таких случаях; он действовал как автомат, весь, каждой клеточкой сосредоточившись на движении, и только тем держался; идти было трудно — вчерашние волдыри лопнули, и ботинки терли по живому.

Целеустремленность, с которой он продолжал преодолевать препятствия, была мнимой — просто он боялся остановиться, сознавая, что вряд ли потом сдвинется с места. Ему все казалось, будто береговая линия загибается, и если сначала он шел перпендикулярно бетонке, то теперь вроде бы — почти параллельно ей; одно это, собственно, и заставляло его передвигать ноги.

Он поднялся на высокий холм и, когда поднял глаза, вскрикнул от неожиданности — в тумане проступала треугольная пирамида невероятного механизма, похожего на киношный инопланетный корабль, видно было даже существо, сидящее в прозрачной рубке, — маленькое, ростом с пятилетнего ребенка, с непропорционально крупной головой. Аверину стало жаль, что это всего лишь мираж; он пошел прямо к механизму, но тот не отдалился, как полагалось бы миражу, а проступил четче и превратился в триангуляционную вышку. Большеголовый пилот оказался врытым у ее основания бетонным столбиком, на который кто-то водрузил овальный, похожий на дыню камень. Из-под камня торчал свернутый в трубочку листок бумаги. «Кто читает, тот дурак!» — разобрал Аверин вылинявшие буквы.

— Дурак, — повторил вслух, — дурак и трус.

У подножия холма он обогнул принесенное водой раскидистое дерево, похожее на спящего ящера, и после долго шел почти по прямой линии, пока впереди, метрах семи-восьми, на границе поля зрения, не возникла стена. Справа от Аверина стена уходила под воду, слева терялась в тумане. Подойти к ней ближе мешала полоска воды.

— Вот и надежда... — сказал он. — Надежда, надежда, надежда...

Он не ощущал двусмысленности произносимого слова той Надежды, что носила в себе разбухшую яйцеклетку, сейчас для него как бы не существовало.

Аверин пошел по широкой дуге влево. К нему неожиданно привязался мотив дурацкой строевой песни: прилаживаясь к его ритму, он декламировал странные, распадающиеся на слоги фразы и тут же забывал их.

Полоса воды оказалась куда длиннее, чем он предполагал. Стена то приближалась, то отдалялась настолько, что растворялась в тумане; к ней никак не удавалось подойти. Пройдя сотню метров, Аверин встревожился — стена все не кончалась, но, словно отгоняя мысль о мираже, он только громче забубнил , не слыша себя: во-челове-цех-бла-говоле-ние-во-челове-цех-бла-говоле-ние-во-челове-цех-бла-говоле-ние... Нет, нет — стена была реальна, она наводила на предположение о каком-то заводском помещении. Но откуда здесь быть заводу?

— Откуда здесь быть заводу? — сказал он и замер на полушаге.

Он все понял! Мотив сразу оборвался; теперь Аверин при веем желании не сумел бы его воспроизвести. По инерции он все-таки дошел туда, где вода, не одолев подъем, приостановила движение. Стена, когда он наконец подошел вплотную, оказалась высоким каменным забором, на котором через равные промежутки чуть выше человеческого роста красовались небольшие выступы, похожие на неумело вылепленные корабельные носы. Выходит, он заблудился и, сделав круг, вернулся назад, к исходному рубежу.

— Все дороги ведут в дурдом. Никакого перешейка нет, — сказал он, как будто бы равнодушно, еще сопротивляясь осознанию того, что рухнула последняя надежда.

Впрочем — что «перешеек»! «Большая земля» тоже была не реальнее инопланетного корабля или летящих по небу гробов. Она могла быть, но могла и не быть — ее существование проявлялось лишь в том, что он помнил о ней.

— Существует, конечно, — счел он нужным отмести сомнения.

И сомнения исчезли — он вспомнил о сыне; так горько ему стало, так горько и стыдно. Он опустился на валун у самой воды; но не видел ни колышащейся на поверхности радужной пленки, ни торчащей из земли прямо перед носком ботинка колючей проволоки, ни постоянно меняющих очертания, как бы ищущих что-то языков тумана — все заслонил улыбчивый мальчик с запавшими глазами. Аверин сжал ладонями уши, заскрипел зубами.

— Нет, я не дурак, — сказал он громко. — Я трус и подлец.

Помолчал, будто ожидая чьих-то возражений, и повторил;

— Трус и подлец, трус и подлец.

Он сидел долго — морщился, неслышно шевеля губами, и как будто мучительно размышлял о чем-то, но на самом деле голова была пуста, а рот вышептывал все те же слова: трус-подлец, трус-подлец, трус-подлец. Глаза, смотрящие вниз, под ноги, увидели, как вода преодолела плотинку из трех лежащих в ряд камешков и вертким ручейком потекла под ботинок. Колючая проволока теперь походила на диковинную водоросль. «Все прибывает», — подумал он о воде отстраненно — так, будто смотрел из космоса.

И очнулся; прикинул уровень, на который поднялась вода, — получилось нечто невообразимое. Екнуло сердце, но тут же он успокоил себя: до города далеко, сын вне опасности — не могла вода залить все и вся. И вспомнил, что Надежда живет у реки и на первом этаже, впервые за последние дни подумал о ней без раздражения. «Родится мальчик, — говорила Надежда, — ты будешь иногда приходить, ругать меня, что не так все делаю. Нам от тебя ничего нужно не будет, ни денег — ничего. Только приходи». И он обещал не раз — и приходить, и помогать деньгами, и — главное — дать мальчику фамилию и отчество; знал: так и сделает, потому что это тоже его сын — его! И страшился новой для себя ситуации; мальчик с запавшими глазами — другой мальчик, другой сын, старший сын — возникал перед ним. Аверину становилось не по себе; он боялся самого простого — что узнает жена и лишит его сына. Дыхание сдавливало, когда он заставлял себя думать, что будет тогда.

Вода обтекла подошвы и подобралась к валуну. В час она поднималась на десяток сантиметров, не меньше, — спокойно и неуклонно. Аверин подумал, что вода и туман действуют как одно целое. Он не поручился бы, что где-то далеко, а может быть, и совсем рядом, за гранью видимости, они перемешаны. Представилась фантасмагорическая картина: гигантские капли плавают, будто в невесомости, в белом молоке тумана, и люди идут между ними, как слепые,