Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

— Давай, Семен, давай, родимый! Не то лишу тебя порции, которую, впрочем, ты и так не заслужил, — сказал Вохромеев и закричал: — Диплодок Иваныч, мон шер ами, примите миску!

Диплодок Иваныч втиснулся в комнату и освободил Аверину проход. Пошатываясь, Аверин пошел по коридору; на него не обратили внимания. Сам он ни о чем не думал — вообще ни о чем.

Он не заметил, как оказался в парке. Было еще совсем темно, туман стоял по-прежнему, и деревья угадывались лишь потому, что Аверин знал об их существовании. Он ударялся о них и, как бы удивляясь, всякий раз останавливался, потом брел дальше; возникающие из ниоткуда ветки притрагивались к его лицу и нервно отдергивали влажные пальцы.

Понемногу обозначалось утро. Мгла не переставала быть мглой, но пошла неясными, едва отличимыми от общего темного фона пятнами; они оставались на месте, но в то же время колыхались, как студень. Неожиданно впереди, на расстоянии шага, возникла бревенчатая стена. Аверин остановился, прислонился лбом к холодному дереву. Сверху мерно капало — в ватной тишине звук растягивался, зависал. У этого звука был цвет — серый, зеленоватый. Он вспомнил, что Надежда говорила, будто ощущает в цвете все звуки: звонок будильника — васильковый, шелест листьев — коричневый, крик петуха — оранжевый с голубым. Вот теперь и он...

Аверин оттолкнулся от стены и вскоре, судя по тому, как вокруг посветлело, вышел на открытое место. Он находился внутри гигантской колонны с матовыми стенками, за которыми кое-где проступали нечеткие контуры. Можно было хоть как-то ориентироваться в пространстве, но Аверин бездумно шел вперед, какими-то механическими неосознанными движениями отклоняясь от веток и обходя то и дело попадающиеся небольшие канавки. Было тепло и сыро. Очень хотелось пить, во рту стоял мерзкий кисло-горький привкус. Он подумал , что неплохо бы найти кусок льда или чистого снега, но ничего подходящего не попадалось; маленькие бурые пятачки, с хрустом разлетавшиеся под ногами, вызывали отвращение...

Не сразу Аверин понял, что идет вниз по склону. Где-то рядом была вода, — правда, он не сумел бы объяснить, почему так в этом уверен. Он пошел поперек склона, отыскивая более пологий спуск, когда позади раздался сложный звук: сначала ухнуло, потом — он успел обернуться — послышался шлепок. Он сообразил, что это, замер, испугавшись повторения вчерашнего купания, и тут же увидел воду — совсем рядом с собой. Кусочек водной поверхности, попавший внутрь колонны, был совершенно спокоен, на нем, как на твердом, лежала доска, утыканная гвоздями.

Несколько секунд Аверин стоял в нерешительности — боролся с желанием сейчас же напиться; вспомнилось, однако, что, разливаясь, реки вымывают всякую дрянь и вода непременно заражается. Он расхохотался; смех получился сухой, будто специально разъятый на части каким-то особым акустическим приемом. Аверин выталкивал его из себя сознательно, вовсе не испытывая потребности смеяться. Он не знал, зачем это делает, но, как ни странно, дурацкий неестественный смех помог ему: когда он наконец разрешил себе остановиться, то почувствовал... нет, не облегчение — скорее это походило на неожиданное просветление посреди тяжелого похмелья.

— Смешно... нет, правда, смешно... — пробормотал он, наклоняясь, чтобы завязать все еще болтающиеся шнурки. — Хотел удавиться, а теперь боится не то утонуть, не то чумы... Так пусть же властвует чума...

Он оттолкнул носком ботинка доску и, подождав, пока разойдутся пошедшие по воде круги, зачерпнул горстью. Вода не была противной на вкус, но Аверин сделал всего два-три глотка — в самый последний момент перед ним возник образ размытого паводком кладбища; неясные тени над рекой мгновенно оформились в медленно плывущие гробы. Он все-таки умылся и быстро полез вверх по склону; на ровном месте заставил себя оглянуться: река скрылась в тумане, но гробы продолжали плыть — теперь уже по воздуху. Они огибали матовую колонну, в центре которой стоял Аверин, то теряли, то опять восстанавливали зыбкие очертания и в какой-то неуловимый миг пропадали; им на смену появлялись новые. Аверин представил в одном из этих гробов себя — посиневшего, с выпавшим наружу черным языком, с широкой запекшейся полосой на шее.

— Так и вчера... так и вчера... — Он не замечал, что говорит вслух. — Получись все вчера... Хотя откуда гроб? Они бы просто закопали... с галстуком на шее, как был, закопали бы, без всякого гроба, голым... откуда гроб?., чушь какая... дурак, ведь ничего же не было... такого ничего не было... и сегодня ничего не было, сам виноват... дурость какая, дурость!.. дурак и трус, дурак и трус!..

Аверин выбрался на посыпанную кирпичной крошкой дорожку, прикинул, в какой стороне ворота. Он шел, не поднимая глаз, и продолжал бормотать:

— Трус и дурак, трус и дурак, трус и дурак...

Когда он снова огляделся, то не увидел вокруг ничего, кроме деревьев и привычных уже нечетких пятен.

— Вот так-то! — сказал он; звук собственного голоса поддерживал его. — Но здесь, конечно, все дело в деревьях, которые мешают летать гробам.

И опять натужно рассмеялся.

Деревья и впрямь все плотнее обступали дорожку Уходящие в туман ветви, должно быть, смыкались где-то наверху и едва пропускали свет. Стремясь выбраться из темноты, Аверин ускорил шаг и чуть не расшибся о выросшую на пути каменную преграду, повернул налево, туда, где было светлее, и внезапно оказался перед воротами.

Его план, если, конечно, это можно было назвать планом, выглядел просто: дойти по бетонке до разлившейся воды и, забирая влево, в сторону от реки, найти «перешеек», соединяющий с большой землей; он думал именно такт «большая земля», «перешеек». Странно, что он не осуществил этот план вчера.

Вода показалась раньше, чем он ожидал. Вдоль кромки валялся всякий мусор, прямо на бетонку вынесло целлулоидную куклу. Ноги и руки куклы лежали отдельно от туловища, но в каком-то странном порядке. Аверин присмотрелся: они соединялись с туловищем резинками. Он поднял куклу за руку, качнул; потерявшая эластичность резинка оборвалась, кукла со стуком упала на дорогу. Аверина передернуло от близкой ассоциации. Он поддал розовое туловище ногой и, хотя смотреть было тошно, не отводил глаз, пока оно нехотя уплываю в туман, становясь серым, неразличимым. Потом он медленно побрел по краю суши, отмечая, что берег сменил место, но как бы оставляя за скобками все выводы, которые следовало сделать.

Прошел час, а может быть, два-три часа. Аверин тащился еле-еле, низко опустив голову, словно специально сопровождал взглядом каждое движение ног. Из-за тумана он повторял все причудливые