Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

— Каша, — сказал Диплодок Иваныч и после томительной паузы: — Всю — нет.

— Почему — нет?! Всю — кашу — тебе! Найди — лодку — лодку — лодку!

— Лодка, — сказал Диплодок Иваныч.

Аверин почувствовал себя вконец обессиленным.

— Иди. — Он махнул рукой. — Иди домой. Передай привет Вохромееву,..

Диплодок Иваныч переступил с ноги на ногу.

— Каша, — улыбнулся он.

— Иди, иди. У него и получишь.

Улыбка сползла с лица Диплодока Иваныча.

— Каша, — повторил он недоуменно.

— Нет лодки, нет и каши! — Аверин шагнул от ворот, но в ту же секунд Диплодок Иваныч вцепился ему и плечо,

— Каша! Ужин! — грузно наклонясь, просипел он; изо рта у него дурно пахло.

До Аверина дошло, что он не выполнил уговор — обещал отдать ужин, а теперь хочет уйти, не оставив на лишнюю вечернюю пайку никаких шансов. В глазах Диплодока Иваныча блестели слезы обиды.

— Каша! Каша! Каша! — гневно хрипел он, все крепче стискивая плечо Аверина.

Тот дернулся, но только усугубил положение; что-то треснуло: ему показалось — сломалась ключица.

— Будет каша, — сказал он, не видя уже ничего, кроме концентрических черных кругов. — Довези меня до конца, и будет каша.

Диплодок Иваныч ослабил хватку, но плечо не отпустил, прикидывая, не обманет ли его Аверин снова; потом все-таки присел на корточки и подставил шею.

Через минуту они были у крыльца. Темнело, туман сдвигал стенки, и Аверин, слезая на ступеньки, заметил стоящего у дверей Вохромеева лишь тогда, когда тот сказал, нарочито чеканя слова:

— Ничто нас в жизни не может вышибить из седла!.. А Семена где потеряли?

— Потеряли, — повторил Диплодок Иваныч.

— Ай-яй-яй! — Вохромеев пожат плечами и удалился внутрь здания, вполне удовлетворившись этим ответом.

Аверину стало тошно; он с отвращением подумал о предстоящих процедурах раздачи пиши, молитвы, отхода ко сну и о самой ночи — как бы сразу обо всем. Стоило, однако, замешкаться, как недовольно запыхтел, засуетился Диплодок Иваныч — стараясь держаться позади Аверина, он заглядывал ему в лицо из-за спины то справа, то слева и теснил его в сторону двери. Аверин брезгливо оттолкнулся локтем от огромного мягкого брюха и почти бегом последовал за Вохромеевым.

Сторож поразил его открытой, какой-то домашней улыбкой. Впрочем, он и раньше улыбался по-разному, но сейчас Аверину так захотелось поверить в эту улыбку — так захотелось.

— Намаялся? — участливо спросил Вохромеев. — Садись, отдыхай! — И подвинулся на кровати, освобождая место.

Сетка глубоко промялась под Авериным, отчего его колени поднялись к подбородку. Оглядевшись, он увидел висящее на вешалке пальто; то, что пальто не исчезло, вызвало у Аверина новый прилив добрых чувств к сторожу — и пальто, конечно, было только поводом, а не причиной. Уже в который раз он подумал, что Вохромеев не сделал ему ничего плохого. Нет, если приглядеться, сотни таких мужиков живут вокруг — жестких и даже жестоких, но жестоких ровно настолько, насколько лишена сострадания окружающая их жизнь. Договориться с ними можно — если вести себя соответственно, без интеллигентских соплей.

Затекла поясница. Аверин шевельнулся, пробуя сесть поудобнее; можно было прислониться к стене, но тогда пришлось бы забраться на широкую кровать с ногами.

— Зря интеллигентничаешь, — будто подслушав его мысли, сказал Вохромеев. — Располагайся , как душа пожелает. Мы люди простые, негордые.

— Какое там интеллигент... ничанье, — с трудом выговорил Аверин. — Да и интеллигент-то я... так, в первом поколении.

— Эдицио принципс, — кивнул Вохромеев.

— Что? — не понял Аверин.

— Это я шутю, — сказал Вохромеев, наклоняясь под стол. — Едоков сегодня уменьшилось. Еврипидушко наш нынче индивидуально питается, он в парнике укладывается, последний марафет наводит, а Семена вы, похоже, потеряли всерьез и надолго. Миски, конечно, не мыты...

— Мою порцию отдайте Диплодоку Иванычу, он заслужил...

— Это как еще? — изумился Вохромеев.

— Поменял седока за миску каши. — Аверину вдруг захотелось есть; он вспомнил, что не ел больше суток.

— Каши, — подтвердил Диплодок Иваныч.

— Ну ты орел, — сказал Вохромеев, непонятно к кому обращаясь. — Пожалуйте, Диплодок Иваныч, вашу законную порцию. — Он протянул, не глядя, миску. — И вашу заслуженную порцию, жаль не из чечевицы. — Он протянул еще одну миску.

В коридоре что-то упало, и из-под руки Диплодока Иваныча вынырнул запыхавшийся Семен.

— Успел, — выдохнул он, задирая голову на миски, которые Диплодок Иваныч опасливо поднял над собой.

— Шустрый мальчишечка, — сказал Вохромеев, наполняя очередную миску. — Бери! — протянул ее Аверину.

— Мне не положено. — Аверин отвернулся.

— Тебе твоя порция не положена, потому что уговор есть уговор. Но поскольку Семен за глупость каши лишен, то не пропадать же добру.

Аверин взглянул на карлика. На лице Семена отразилось какое-то невероятно сложное размышление; он то надувал щеки, с шумом выпуская воздух, то яростно кусал губы; перья волос стояли перпендикулярно вискам — вид его был комичен и жалок.

— Бери, бери, — повторил Вохромеев, — не то отправлю на помойку — кашку-то.

Стараясь больше не смотреть на Семена, Аверин взял миску. Карлик всхлипнул; он так и простоял посреди комнаты, освещаемый неверным мерцающим светом лампы, пока остальные поглощали ужин. Аверин поначалу решил, что съест половину и отдаст миску Семену, но то ли очень проголодался, то ли Вохромеев на этот раз положил каши меньше, чем обычно, — когда миска ополовинилась, он ничуть не утолил голод. Ища оправдание себе, он вспомнил утренние издевательства Семена и — комок холодного риса тут же застрял в глотке — словно наяву увидел оторванную голову, блестящую обнаженными мышцами. Есть сразу расхотелось, но он с усилием вдавил комок в пищевод и продолжал вдавливать в себя комок за комком, пока миска не опустела.

— А вот помидорчик на заедку, — Сказал Вохромеев, доставая из кулька за лампой большой помидор с шикарным, как на картинке, хвостиком.

— Помидорчик, — вожделенно молвил Диплодок Иваныч, но сторож показал ему фигу и положил помидор на колени Аверину.

Тот прокусил крепкую кожицу — мякоть оказалась кисловатая, приятная на вкус.

— Помидорчик... — повторил Диплодок Иваныч.

Вохромеев разлил чай в три кружки: Аверину, Диплодоку Иванычу и себе.

— А Семену? — подал голос карлик.

— Семену хер соленый!

— Жалко Семена, — сказал карлик, переждав добродушный смех Вохромеева. — Вот умрет,