Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

За оградой всё остальное уже было не в порядке.

Я снял рубаху, повесил на ограду. Взял ту же лопатку, с которой копал ночью у ручья, и вышел на первую грядку.

Сухостой шёл туго. Стебли сорняков ушли корнями глубоко, и каждый приходилось раскачивать, прежде чем выдернуть. Земля слежалась, спеклась в корку, и лопатка входила в неё с хрустом, как в сухарь. Я разбивал комья, откидывал камешки, выдёргивал корни.

Руки слабые. На третьем кусте сорняка пальцы соскользнули, и стебель хлестнул по запястью, оставив красную полосу. На пятом спина начала ныть — тупая боль между лопатками, знакомая каждому, кто работал согнувшись. На десятом я остановился, выпрямился, и мир качнулся.

Медленно, без рывков. Пульс в норме — не выше ста десяти.

Я задал себе темп: тридцать секунд работы, десять секунд отдыха. Как интервальная тренировка. Тело мальчишки молодое, оно отзывается на нагрузку, суставы подвижные, связки эластичные, восстановление быстрее, но сердце — слабое место.

Чувствовал каждый удар, каждый толчок крови по сосудам — не через сканирование, а напрямую, собственными нервами. Ровный ритм, без провалов, без лишних сокращений.

Первая грядка очистилась за двадцать минут. Голая земля, серо-бурая, с белёсыми нитями старых корней. Я ковырнул лопаткой верхний слой.

Сканирование запустилось само.

[Содержание витальной субстанции: 3 % (НИЗКОЕ)]

[Влажность: 18 % (НЕДОСТАТОЧНО)]

[Кислотность: слабокислая]

[Рекомендация: внесение органики, увеличение полива. Для культивации алхимических растений требуется субстанция не менее 8 %]

Деревня далеко от Кровяных Жил, и почва здесь бедная. Наро, видимо, компенсировал это чем-то: удобрениями, поливом, может быть, настоями, которые лил в грунт. Месяц без ухода, и уровень просел до минимума.

Я перешёл ко второй грядке. Сорняки здесь мельче, но гуще, целый ковёр из вьюнка, который переплёлся с чем-то, похожим на крапиву, только с сизыми листьями.

— Не трожь синеву.

Голос раздался сзади.

Я обернулся. Кирена стояла у ограды, опираясь на неё обеими руками. Широкие плечи, загорелые предплечья с выступающими жилами. Волосы стянуты на затылке в узел, из которого торчали щепки — видимо, из мастерской пришла.

— Синюха, — она кивнула на сизую траву. — Наро её не дёргал. Она корнями грунт держит, чтоб не сох. Уберешь — земля в пыль рассыплется к следующему сезону.

Я посмотрел на синюху. Листья жёсткие, стебли ползучие, уходящие в стороны на полметра от центрального куста. Корневая система, по логике, поверхностная, но разветвлённая — именно такая, которая удерживает влагу в верхнем слое.

— Спасибо.

Кирена кивнула и осталась стоять. Смотрела, как я обхожу синюху, выдёргивая сорняки вокруг неё.

— Мазь, — она сказала буднично, без нажима. Как напоминание, которое можно не заметить.

— Знаю. Сначала Алли — ей ещё три дня курс. Потом твои руки.

Кирена не обиделась. Пожала плечами, как человек, который и не ожидал другого ответа.

— Наро тоже так говорил. Сперва больные, потом ноющие. Правильно, оно и есть. Тен… дин… ит мой никуда не денется. Двадцать лет жил, ещё поживёт.

Она помолчала, наблюдая, как я ковыряю лопаткой слежавшуюся корку между камнями.

— Криво копаешь.

— Знаю.

— Ты ж лекарь, а не огородник. Лопату, вон, как ложку держишь. Наро так же чудил поначалу, когда сюда пришёл, но потом обвыкся. Лопатку-то ближе к лезвию перехвати, чтоб рука не уходила. И не тычь сверху, подрезай — корень снизу мягче, чем сверху.

Я перехватил. Она права — лезвие пошло легче, скользнуло под корку и поддело её пластом, а не ковыряло поверхность.

— Так, — Кирена одобрила коротко. Потом добавила: — Наро сад по уму держал. Мох — вон там, в тени, у стены, где солнце не достаёт. Он мокроту любит и полумрак. Солнечник — напротив, на открытом месте, где свет кристаллов в полдень ярче всего. А между ними, у камней, где вода дольше стоит, он сажал штуку одну… как же она…

Она нахмурилась, вспоминая.

— Тонкая такая, с белыми цветочками на макушке. Пахла горько. Наро её поливал чем-то бурым, из отдельного кувшина.

— Не помнишь названия?

— Не-а. Я ж плотник, а не травник. Мне что трава, что щепка — всё одинаково. Но помню, как он её холил. Приговаривал: «Капризная, зараза, чуть недольёшь — засохнет, чуть перельёшь — сгниёт». И ругался на неё, бывало, как на живую. А она росла и цвела даже под конец белыми такими кисточками.

Я слушал, и где-то на краю восприятия Система тихо индексировала: «белые цветки, горький запах, капризная к поливу, требует специального удобрения, зона у камней». Информации мало, но для будущего поиска в пластинах Наро хватит.

— Сколько ему лет было? — спросил я. — Наро.

— Много. Семьдесят с гаком, может больше. Сам-то он не считал. Говорил, мол, цифры для торгашей, а по мне и так видно, что пожил.

— А до деревни? Где учился?

Кирена посмотрела на меня с тем прищуром, который я уже научился узнавать — настороженность.

— Не рассказывал особо. Знаю, что пришёл сюда лет сорок назад — один, с мешком и котлом. Никого не знал, никто его не знал. Аскер тогда ещё мальцом был, его батька старостой ходил. Наро попросил остаться, показал, что умеет — кого-то вылечил, кому-то мазь сделал. Его оставили. Дом этот он сам отстроил, сад сам разбил. Всё сам.

Она помолчала.

— Чем-то ты на него смахиваешь, лекарь. Не рожей, а повадкой — тоже пришёл ниоткуда, тоже один, тоже с пустыми руками. И тоже взялся за дело, не дожидаясь, пока попросят.

Она отлепилась от ограды.

— Ладно. Мне в мастерскую. Полозья не выстругают себя сами. Руки береги, лекарь. Они у тебя дороже моих.

Кирена ушла, а я вернулся к грядкам.

Следующий час прошёл в ритме, который задал себе: тридцать секунд работы, десять отдыха. Выдернуть, разбить, отбросить. Выдернуть, разбить, отбросить. Монотонная работа, от которой болели ладони и гудела спина, но которая давала телу именно то, что ему было нужно — равномерную, посильную нагрузку.

Пульс держался в пределах ста пятнадцати. Сердце стучало мерно, без сбоев. Настой работал, и молодое тело откликалось на движение с той жадностью, которой лишены тела пожилых — мышцы нагружались, кровь бежала быстрее, суставы разрабатывались.

На ладонях вздулись мозоли — завтра будет больно держать нож, послезавтра ещё больнее. А через неделю кожа загрубеет, и мозоли превратятся в защиту.

Адаптация.

Вторая грядка была готова к закату. Третья только наполовину: силы кончились раньше, чем ожидал. Ноги стали ватными, руки тряслись так, что лопатка ходила ходуном, и я остановился, чтобы не навредить.

Я сел на камень у ограды. Вечерний свет менял