Реконкиста - Иван Алексин

коней вскачь, а остатки гайдуков, неся чудовищные потери под градом пуль и картечи, спешно доламывали укрепления первого рубежа, расчищая османской коннице пространство для полноценного удара.

Временно стих бой и на левом фланге, где татарские отряды, начав нести ощутимые потери от выдвинувшихся на боевые позиции снайперов, тоже откатились назад, осыпав напоследок пехотинцев градом стрел и теперь, убравшись на безопасное расстояние, перегруппировывались, явно готовясь к ещё одной атаке.

— Вот разломают до конца рогатки и снова на правый фланг навалятся, — непроизвольно потрогал я пальцем прокушенную губу. — А там от стрелков едва половина осталась. Может из центра к ним в помощь хотя бы один из полков передвинем, а, Михаил Васильевич? — оглянулся я на фельдмаршала. — Татарву они и так сдержат.

— А если третья волна в центр ударит? — не согласился со мной тот, кивнул в сторону ещё одного, более многочисленного отряда османской конницы. — Пусть как стояли, так и стоят, — припечатал он.

— Ты фельдмаршал. Тебе видней, — не стал спорить я, решив не настаивать на своём мнении.

Раз уж поставил Скопина-Шуйского во главе армии, так пусть и командует. Он в этом явно лучше разбирается. А если я буду постоянно его решения оспаривать, ничего хорошего из этого не получится. Мне тут ещё одного Аустерлица не хватало. Не в этот раз!

Между тем гайдуки практически полностью разобрали остатки рогаток и наверняка мысленно кляня своих турецких союзников и князя Габора Бетлена приведшего их сюда на смерть, опрометью бросились в сторону болота, стремясь уйти с пути вновь начавшего набирать ход конного тарана. И тут же, словно по сигналу, на левый фланг и центр навалились татары, снова начав свой смертельный круговорот. Хотя, почему «словно»? Мурад-паша без сомнения тоже следил за ходом развернувшейся на поле битвы, своевременно посылая в бой отряды.

— Выстоят? — оглянулся я на Скопина-Шуйского.

— Должны выстоять, — невозмутимо пожал плечами тот. — Нет у меня сейчас для Вишневецкого подмоги. Пока эти не ударят, — он снова выразительно мотнул головой в сторону третьей, самой многочисленной линии сипахов. — Нет.

Я тяжело вздохнул, с болью смотря на потрёпанную, сильно поредевшую линию стрелков, изготовившихся к бою. Не так я представлял себе эту битву с турецким волком. Думал, что проще будет.

Турецкая конница, набрав ход, пошла напрямик, сквозь сплошное месиво из обломанных кольев, брошенных аркебуз и тел, лежавших вперемешку так тесно, что не всегда можно было понять, где гайдук, а где русский или поляк, полёгший, обороняя пролом. Прошла, втаптывая копытами всё это в кровавое месиво из подтаявшего снега и крови, вырвалась на свободное пространство длиной всего в полсотни метров, рванула во весь опор к уже близкому строю изготовившихся к стрельбе стрелков.

Мушкетный залп ударил в переднюю линию сипахов почти в упор, выкосив из железной лавины больше сотни всадников, но османов было слишком много, чтобы этим залпом можно было хотя бы поколебать их строй. Следом одна за другой грохнуло несколько пушек, щедро нашпиговав атакующих картечью, но и это не остановило натиск тяжёлой конницы, рвущейся вперёд. Их натиск остановили всё те же рогатки, заставив вздыбить разгорячённых коней.

Пространство перед вторым рубежом теперь было забито сипахами вплотную — задние напирали на передних, не давая тем отступить, даже если бы кто-то и захотел, и вся эта масса всадников превратилась в единую, плотно сбитую толпу, где каждый бился уже не строем, а сам за себя, на расстоянии вытянутой руки от врага.

— Получи, сын шайтана! — крикнул один из турок, разряжая пистоль прямо в лицо ближайшему стрелку, и тот упал, не успев даже вскинуть мушкет.

Другие, у кого пистолеты уже были расстреляны, действовали луком — стреляя почти в упор, через промежутки между кольями, туда, где пехотный строй смыкался плотнее всего, и на таком расстоянии редкая стрела уходила мимо.

— Ховайся за щит, Гришка! — крикнул кто-то, но было поздно; стрела вошла точно в горло, и Гришка молча осел, захлебнувшись собственной кровью прежде, чем успел издать хотя бы звук.

Третьи, самые упорные, спешивались и брались за боевые топоры — буздыганы, рубя по кольям и верёвкам, как раньше это делали гайдуки.

Русские не молчали, стреляя в ответ из мушкетов и пистолей, забрасывая беснующихся всадников гранатами, вбивая под рёбра самым настойчивым вставленные в дуло багинеты.

В этой свалке крик стоял такой, что отдельных слов было уже не разобрать — вой раненых, лошадиное ржание, треск ломающихся кольев и глухие удары металла о металл сливались в один сплошной гул.

И тут, перекрывая даже эту какофонию, со стороны леса донёсся протяжный сигнал рога; тревожный, повторённый несколько раз подряд.

Я оглянулся, чувствуя, как сжалось и без того бьющееся в тревоге сердце. А вот и двадцатитысячная конница трансильванского князя в гости пожаловала. Нашлась пропажа.

Из-за деревьев показались сперва несколько всадников — свои же дозоры, посланные туда ещё с вечера и теперь гнавшие коней во весь опор назад, к своим позициям.

— Государь! — прокричал передний из дозорных, осаживая взмыленного коня передо мной. — Через лес конница валит, тьма-тьмущая!

И действительно, вслед за дозорными из-за кромки леса стали появляться всадники, сразу собираясь в широкий, растянутый строй. Вперёд, внимательным взглядом разглядывая развернувшуюся перед ним картину ожесточённого сражения, выехал средних лет мужчина в простой матово-чёрной кирасе торчащей из-под обитого куньим мехом плаща.

— Сам Габор Бетлен, — сказал кто-то из свиты. — Лично своих гусар в атаку ведёт.

— Мы их ждали, — заметив мой встревоженный взгляд, успокоил фельдмаршал. — Мимо полков Аладьина не пройдут. А до них ещё добраться нужно. Не зря мы перед его позицией весь запас чеснока высыпали. Пусть идут.

Слова князя очень скоро сбылись. Торопясь смять застигнутых «врасплох» московитов, трансильванский князь, едва собрав свою конницу в кулак, повёл её в атаку и влетел в усеянную железными колючками полосу на полном скаку. Кони начали падать почти сразу, будто спотыкались о невидимую преграду; передняя нога подворачивалась, пронзённая шипом, конь валился мордой вперёд, а всадник летел через шею, кувыркаясь по снегу и увлекая за собой следующего, не успевшего осадить.

Задние ряды, не видя образующегося завала впереди, по инерции продолжали напирать, и с каждой секундой падавших становилось всё больше, ведя счёт на сотни.

Именно в этот момент в образовавшуюся сумятицу ударили картечью пушки, и следом грохнул первый залп вытянувшихся в широкую линию стрелков. Там, где мгновение назад ещё