"Фантастика 2026-179". Компиляция. Книги 1-26 - Avadhuta

же, как и все — каменный мешок с дырявой кровлей, через которую был видны кусочки звездного неба. Холодно, сыро, пахло пылью и временем. Но мы были вдвоем. Впервые за долгие дни — абсолютно одни.

Валерия, сбросив с себя пыльный плащ, с облегчением выдохнула. Я сбросил свой. Мы молча начали обустраивать наш «быт» — постелили на старую, скрипучую кровать припасенные на «Соколике» походные одеяла и подушки. Движения наши были медленными, усталыми, но между нами пробежала та самая искра. Тот самый ток, который прошибает любую усталость, любой холод.

Шанс. Первый за долгое время шанс побыть просто мужчиной и женщиной, а не Императором и Воительницей, не солдатами в бесконечной войне.

Мы синхронно засмеялись, сбрасывая с себя напряжение этого тяжелого дня, счищая пыль дороги. Наши руки встретились, коснулись друг друга, и в этих прикосновениях было больше слов, чем во всех речах на свете. Я обнял ее за талию, притянул к себе. Она не сопротивлялась, ее глаза блестели в полумраке, отражая звезды в прорехе потолка. Ее губы были так близко…

И в этот миг дверь в нашу комнату с грохотом распахнулась, ударившись о каменную стену.

На пороге, залитый светом своей проклятой лампы, возник Коловрат. Он смотрел на нас своим бесстрастным, каменным взглядом, не выражающим ни смущения, ни интереса.

— Ты, — он ткнул пальцем в меня. — Пойдешь со мной. Надо поговорить. Прямо сейчас.

Его взгляд медленно, оценивающе скользнул по Валерии, по ее полураздетому виду, по смущению, которое она пыталась скрыть. И тут на его лице, на этом куске гранита, произошло нечто невероятное. Уголки его губ дрогнули и поползли вверх. Проступила ухмылка. Самая настоящая, живая, хриплая ухмылка старого волка. Он одобрительно цыкнул языком и показал мне большой, толстый, чумазый палец вверх.

— Молодец, столичный, — хрипло бросил он. — Не теряешь время зря. Уважаю. Ладная девка!

И дверь с тем же грохотом захлопнулась.

Я стоял посреди комнаты рядом с Орловской. О ласке можно было забыть.

Кулаки мои сжались сами собой. В висках застучала кровь. В глазах вспыхнули раскаленные угли, заметались яростные молнии.

— Вот гад…

Мысль, острая и четкая, пронеслась в моем сознании, затмив все на свете: «Убить его прямо сейчас… или сперва повыдергивать ему все ногти, а потом убить?»

Глава 8

«Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое»

Мишель де Монтень

Холодный осенний дождь сеял над цитаделью мелкую, назойливую крупу, предвещая нелегкие времена. Он смешивался с грязью двора, с пылью веков и прахом былых сражений. Он настойчиво превращал землю под ногами в скользкую, предательскую жижу.

Факелы, врытые в землю по периметру, отчаянно боролись с тьмой и влагой. Их свет отбрасывал на почерневшие стены прыгающие, искаженные тени. Будто бы они были призраками тех, кто когда-то пытался выстоять в этом месте и проиграл.

Я стоял в центре двора, и каждая клеточка моего тела кричала от боли и истощения. Источник, едва подкормленный Мак, выл глухим неумолимым гулом, напоминая о своей неестественной, насильственной работе. Но отступать было некуда. Передо мной, сгустившись из мрака и дождя, возник Коловрат. Он испортил мне вечер и должен был ответить за это…

Но он не сказал ни слова и опередил меня. Этот бугай просто атаковал. Это было нападение дикого зверя, сметающего все на своем пути.

Его стиль был чужд всему, что я узнал за тысячелетия своих странствий. Про себя я обозвал его «Сибирской грозой».

Какая-то дикая смесь древнего русского кулачного боя, где каждый удар локтем или ребром ладони был рассчитан на то, чтобы сломать кость. А теперь добавьте к этому техники выживания в самых гнусных уголках Запределья, где грязь в глаза и песок в горло были стандартным приемом. Ну и вишенка на торте — чистая, неразбавленная, животная ярость, что превращала человека в стихию.

Олег достал тесак и забил на все правила фехтования — он кромсал им, рубил плашмя, молотил рукоятью, двигаясь с нечеловеческой для его исполинского размера ловкостью.

Мой собственный стиль, отточенный в битвах с демонами иного калибра, — экономичный, смертоносный танец «Царя Соломона» — впервые за долгое время выглядел… уязвимым. Я парировал, уворачивался, отвечал короткими, точными вспышками солнечного пламени, что заставляло его кожу дымиться, а сталь клинка раскаляться докрасна. Но это была защита, а не нападение. Мои вспышки лишь сдерживали его ярость, как тонкая дамба — разбушевавшийся поток.

Земля под его ногами вздымалась шипами черного льда. Тени от факелов оживали и тянулись к моим ногам цепкими, холодными щупальцами. Я отвечал сферами раскаленного воздуха, что испаряли лед и разрывали тени в клочья. Сталь звенела о сталь, магия рвала воздух, наш бой был грубой, примитивной симфонией насилия, где дирижером был инстинкт выживания.

Он поймал мой ритм. Провел обманный маневр — ложный выпад клинком, за которым последовал мощнейший удар плашмя той же рукоятью прямо в челюсть.

Мир взорвался белой, обжигающей болью. Ноги подкосились, и я рухнул на одно колено в липкую, холодную грязь. Во рту забренчал медный привкус крови. Перед глазами заплясали черные точки.

Острие его клинка коснулось моего горла. Холодная сталь, смердящая старым железом и смертью. Дождь нещадно барабанил по нам…

Коловрат тяжело дышал, пар вырывался из-под его капюшона клубами. Но в его глазах, мелькнувших в просвете ткани, не было и тени злорадства или торжества. Лишь холодная, хищная оценка.

— Ты дерешься как уставший бог, — просипел он, — Вижу следы великой силы… и великой, неизлечимой раны. Кто ты, столичный шут? Чей древний дух носит это хрупкое, надломленное тело?

Я поднял голову, чувствуя, как кровь стекает по моему подбородку. Янтарный свет в моих глазах должен был пылать даже сейчас, отражаясь в мокрой стали у моего горла.

— Того, кто пришел сюда восстанавливаться, — выдохнул я, не отводя взгляда. — И того, кто выжжет дотла любую скверну на своем пути. Доволен ли ты таким ответом, медведь?

Он замер на мгновение, вглядываясь в меня. Он видел мощь, заключенную в слишком тесные для нее рамки, титана, запертого в клетке из плоти и кости. И в его взгляде что-то дрогнуло. Шок. Жгучий, нестерпимый интерес.

Он медленно, почти нехотя, убрал клинок.

— Вставай. — Он развернулся ко мне спиной, словно я больше не представлял для него угрозы. — Чую, мы сработаемся.

Комната, в которой я сразу уединился после поединка, походила